Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Литература»Содержание №24/2009

ЛитМотив

Вечнозелёные деревья

СОСНА И ЕЛЬ

Хвойные деревья передают иное настроение и смысл, чем лиственные: не радость и грусть, не различные эмоциональные порывы, но скорее таинственное молчание, оцепенение, погружённость в себя.

Сосны и ели представляют часть угрюмого, сурового пейзажа, вокруг них царят глушь, су­мрак, тишина. Приведём примеры из «Жениха», «Воспоминаний в Царском Селе», «Няне» и пятой главы «Евгения Онегина» Пушкина.

С тропинки сбилась я: в глуши
Не слышно было ни души,
И сосны лишь да ели
Вершинами шумели.

В тени густой угрюмых сосен...

Одна в глуши лесов сосновых
Давно, давно ты ждёшь меня.

Пред ними лес; недвижны сосны
В своей нахмуренной красе...

Появление сосен и елей в этих произведениях не случайно — ещё у Жуковского “тёмный” бор, то есть сосновый лес, составляет часть балладного, таинственно-пустынного пейзажа. В «Людмиле»: “...бор заснул, долина спит... // Чу!.. полночный час звучит”; в первой балладе «Громобой» из «Двенадцати спящих дев»: “Из тёмной бора глубины // Выходит привиденье...”; во второй балладе «Вадим»: “Безмолвен, дик, необозрим, // По камням бор дремучий...”; “Он смотрит — всё уныло; // Как трупы, сосны под травой // Обрушенные тлеют...”. Бор являет собой некую угрюмую тайну, полон загадочных звуков, глухих троп. У Бунина в стихотворении «Псковский бор»:

Вдали темно и чащи строги.
Под красной мачтой, под сосной
Стою и медлю — на пороге
В мир позабытый, но родной.
Достойны ль мы своих наследий?
Мне будет слишком жутко там,
Где тропы рысей и медведей
Уводят к сказочным тропам.

С бором связано представление о чудесах, он сохраняет своё балладное значение даже в стихах, лишённых балладного сюжета. В поэзии Бунина очень много хвойных деревьев, что связано с особым чувством родины как глухой заброшенной стороны: “Под небом мертвенно-свинцовым // Угрюмо меркнет зимний день, // И нет конца лесам сосновым, // И далеко до деревень” («Родина»). У Бунина вообще преобладают безлюдные пейзажи, и эта пустынность во многом явлена через образы сосны или ели. Фантазию поэта влечёт туда, “где ельник сумрачный стоит // В лесу зубчатым тёмным строем, // Где старый позабытый скит // Манит задумчивым покоем...”

Ель и сосна часто живописуются чёрным, траур­ным цветом: “Под покровом чёрных сосен” (В.Жуковский); “Сосна так темна, хоть и месяц...” (А.Фет); “Чёрные ели и сосны сквозят в палисаднике тёмном...” (И.Бунин). Эта чернота хвойных деревьев сгущается от теней, образующих с ними одно живописное целое: “...И сосен, по дороге, тени // Уже в одну слилися тень” (Ф.Тютчев). У Е.Баратынского сосны отбрасывают двойную тень — от заходящего солнца и восходящей луны: “...Двойная, трепетная тень // От чёрных сосен возлегает...” («Эда»).

Несменяемая зелень вызывает ассоциации
хвойных деревьев с вечным покоем, глубоким сном, над которым не властно время, круговорот природы: “...И дремлют ели гробовые” (В.Жуковский); “И дикая краса угрюмо спит” (А.Кольцов); “И тихо дремлет бор зелёный” (И.Бунин).

Сосны и ели означают не только покой сна, но и покой смерти. Если дуб, выросший над могилой, — символ вечной жизни, преодолевающей смерть, то сосна воспринимается как надгробье, воздвигнутое самой природой над человеком и подтверждающее безысходность кончины.

И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн
густых...

(В.Жуковский)

В тени густой угрюмых сосен
Воздвигся памятник простой.

(А.Пушкин)

Вспомним, что и Ленский у Пушкина похоронен под соснами:

Там виден камень гробовой
В тени двух сосен устарелых.

Смерть опричника у Лермонтова в «Песне про царя Ивана Васильевича...» сравнивается с падением сосны, срубленной под корень. Можно насчитать немало произведений, где герой именно под соснами обретает последнее успокоение, — вплоть до «Василия Тёркина» Твардовского: “И в глуши, в бою безвестном, // В сосняке, в кустах сырых // Смертью праведной и честной // Пали многие из них”. Настоящая поэзия имеет язык растений, как и вообще язык природы, и умеет правильно, осмысленно на нём говорить.

Пожалуй, нагляднее всего эта символика сосны выступает в заключительных главах поэмы Некрасова «Мороз, Красный нос». Дарья, взявшая топор, чтобы срубить сосну, так и застыла у её подножья, закованная морозом:

Стоит под сосной, чуть живая,
Без думы, без стона, без слёз.
В лесу тишина гробовая —
День светел, крепчает мороз.

Сосна означает здесь сон, переходящий границы самой жизни: “...а Дарья стояла и стыла // В своём заколдованном сне”. Похоже изображает смерть крестьянской девушки, соблазнённой баричем, А.Майков:

К старой сосенке прижалась,
На ручонки прилегла,
И, голубушка, казалось,
Крепким сном она спала...

(«Дурочка»)

Погребальная символика сосны и ели восходит к древним обычаям, принятым на Руси. В стихотворении Бунина «Отрава» старуха, готовясь к смерти, просит сына:

“Сынок, не буди меня: клонит старуху ко сну.
Сруби мне два дерева — ель да рудую сосну”.
— Ин, ель на постель, а сосну? —

“А её на кровать:

На бархате смольном в гробу золотом
почивать...”

Еловой хвоей посыпали постель умершего, а сосновой — днище гроба, в котором отправлялся он на вечный покой. В стихотворении В.Бенедиктова «Ель и берёза», где спор идёт между деревьями об их сравнительном достоинстве, берёза выхваляет свой праздничный наряд и упрекает ель за то, что над нею люди плачут:

В духов день берёзку ставят в угол горниц,
Вносят в церковь божью, в келии затворниц.
От тебя ж отрезки по дороге пыльной
Мечут, устилая ими путь могильный,
И где путь тот ельником означат,
Там, идя за гробом, добры люди плачут.

Из этого значения хвойных деревьев вытекает отрицательная эмоциональная их окраска у ряда поэтов. Вечная зелень представляется равнодушием, безразличием к жизни, неучастием в её радостях и тревогах.

Тютчев противопоставляет краткую жизнь листьев и вечную мертвенность игл:

Пусть сосны и ели
Всю зиму торчат,
В снега и метели
Закутавшись, спят,
Их тощая зелень,
Как иглы ежа,
Хоть ввек не желтеет,
Но ввек не свежа.
Мы ж, лёгкое племя,
Цветём и блестим
И в краткое время
На сучьях гостим.
Всё красное лето
Мы были в красе,
Играли с лучами,
Купались в росе!..

(«Листья»)

То, что иглы не желтеют, не старятся, означает отсутствие у них молодости. Вообще спор хвойных и лиственных деревьев — один из устойчивых мотивов русской поэзии. Фет и Мей, вслед за Тютчевым, отдают предпочтение лиственным деревьям, испытывающим все превратности времени, но не сторонящимся жизни с её болями и бедами, расцветом и увяданьем, тогда как хвойные покупают бессмертие ценой отказа от жизни (потому они и бессмертны, что мертвенны; потому не умирают, что не живут).

Всё по-прежнему печальна, зелена,
Думу думает тяжёлую сосна.
Грустно, тяжко ей, раскидистой, расти:
Всё цветёт, а ей одной лишь не цвести!

(Л.Мей. «Сосна»)

Средь клёнов девственных и плачущих берёз
Я видеть не могу надменных этих сосен;
Они смущают рой живых и сладких грёз,
И трезвый вид мне их несносен.
В кругу воскреснувших соседей лишь оне
Не знают трепета, не шепчут, не вздыхают
И, неизменные, ликующей весне
Пору зимы напоминают.
Когда уронит лес последний лист сухой
И, смолкнув, станет ждать весны
и возрожденья, —
Они останутся холодною красой
Пугать иные поколенья.

(А.Фет. «Сосны»)

Сосны “трезвы”, поскольку их не опьяняет весна и не мучит осенняя невзгода, они одинаковы, равны себе, их красоте недостаёт тепла, их зелень напоминает о смерти. Главное качество, по которому Фет всегда узнаёт жизнь и красоту, — это трепет, сосны же “не знают трепета”. Тот же мотив повторяется и в более позднем стихотворении Фета «Ещё вчера, на солнце млея...»: исчезло лето, меняется лик природы — “Глядя надменно, как бывало, // На жертвы холода и сна, // Ни в чём себе не изменяла // Непобедимая сосна”.

Однако эта “непобедимость” хвойных деревьев вызывает и сочувственное к ним отношение. У Некрасова хвойные деревья — это бессмертие, достигнутое и воплощённое на земле: “Счастливы сосны и ели, // Вечно они зеленеют, // Гибели им не приносят метели, // Смертью морозы не веют”.

Если Тютчев и Фет — на стороне лиственных деревьев, то Бенедиктов в споре берёзы и ели занимает сторону последней: краса берёзы временная, недолговечная, берёза, вроде крыловской стрекозы, восхваляется своим “модным” нарядом, но лишь налетит буря — “Осень хвать с налёту и зима с разбега, — // Ель стоит преважно в пышных хлопьях снега... // Бедная ж берёза, донага раздета, // Вид приемлет тощий жалкого скелета” («Ель и берёза»).

Я.Смеляков в стихотворении «Кремлёвские ели» ищет объяснение тому, что именно ели заняли почётное место у кремлёвской стены, а “не плакучее празднество ивы // и не лёгкая сказка // берёз”. Ель дорога Смелякову как суровое и “непобедимое” дерево, которое неподвластно никаким переменам и причудам погоды: “Нам сродни // их простое убранство, // молчаливая // их красота, // и суровых ветвей // постоянство, // и сибирских стволов // прямота”.

Наряду с общими признаками у сосны и ели отмечаются и совершенно разные поэтические свойства и значения.

Сосна выделяется стройностью и высотой, которая позволяет ей “собеседовать” с ветром. Один из самых устойчивых поэтических мотивов — сосны, раскачиваемые ветром наподобие колоколов, отчего по всему лесу идёт звон. Действительно, в переплесках хвои на ветру слышится не просто шум, но какие-то звонкие переливы. Пожалуй, впервые образ звенящих сосен появляется у Бунина в 1898 году: “Тоскующая песнь под звон угрюмых сосен”. Развитие этот момент получает у Бальмонта, Клюева, Есенина: “Гудящий ветр средь сосен многозвонных...” (К.Бальмонт); “...Люблю я сосен перезвон, молитвословящий пустыне”, “Глянь-ка, заря бахрому // Весит на звонницы сосен” (Н.Клюев); “Пляшет колдунья под звон сосняка...” (С.Есенин).

Стройность сосновых стволов даёт основание сравнивать их с колоннами и струнами: “Ещё стройней его колонны” (И.Бунин); “сосен грубые колонны” (Д.Самойлов); “Ветер качает зелёные струны, // Ветки поющие, терпкие сосны” (К.Бальмонт); “Ворон канул на сосну, // Тронул сонную струну” (А.Блок); “Туда, на север, где стволы поют, как с струнами дуга” (В.Хлебников); “Эти сосны как медные струны // От земли до холодных небес” (А.Жигулин). “Звонность” и “струнность” придают какую-то чистоту и ясность поэтическому облику сосен, словно омытых и озвученных ветром.

Если с елями чаще связаны представления о глухомани, тесном, замкнутом пространстве, то сосны ассоциируются с вольнорас­пахнутой стихией моря и ветра. Свежий запах смол, смешиваясь с солёным запахом моря, позволяет вдохнуть приволья и бессмертья. Соединение сосен и моря в одном пейзаже находим у Бунина в стихотворениях «На дальнем севере» и «Диза». В «Вольных мыслях» Блока образы лирического героя и героини — свободных и необузданно-страстных — неотделимы от соснового пейзажа.

Моя душа проста. Солёный ветер
Морей и смольный дух сосны
Её питал.
....................................
И волосы, смолистые как сосны,
В отливах синих падали на плечи.

Убегая от возлюбленного, героиня “пропала в соснах, // Когда их заплела ночная синь”, — как бы растворилась в том мире, откуда пришла, которому была подобна, в той ночной сини, которая отливами лежала на её волосах.

У Пастернака сосны олицетворяют свободу от земных страстей и невзгод:

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болезней, эпидемий
И смерти освобождены.
................................
И столько широты во взоре,
И так покорно всё извне,
Что где-то за стволами море
Мерещится всё время мне.

(«Сосны»)

Сравните у Фета:

А там, за соснами, как купол голубой,
Стоит бесстрастное, безжалостное море.

(«Старый парк»)

Кроны сосен столь высоки, что между стволами легко умещается даль, входящая как бы в объём самого соснового леса, — и оттого за деревьями всё время мерещится какой-то бескрайний, похожий на море, простор — сосны скрывают низкие земные строения и распахивают ширь и высь.

Если стройные сосны выпрямляют всё окружающее пространство, то ели своей мохнатостью искривляют его, вызывают мысли о нечистой силе, живущей на отшибе, в глухомани:

Кружился бор. В обвой бодали ели.
Стучали костяные, как Яга.

(И.Сельвинский. «Весна»)

В стихотворении Ф.Сологуба «Чёртовы качели» схвачено подобие между елью и чёртом: оба косматы, оба раскачиваются...

В тени косматой ели
Над шумною рекой
Качает чёрт качели
Мохнатою рукой.
.........................
Над верхом чёрной ели
Хохочет голубой:
“Попался на качели,
Качайся, чёрт с тобой”.
.........................
Взлечу я выше ели
И лбом о землю трах.
Качай же, чёрт, качели,
Всё выше, выше... ах!

Знаменателен образ качелей, как бы связующий “ель” и “чёрта”, выражающий шаткость, неустойчивость ситуации, поколебленной присутствием демонической силы. “Качели” и “ели” сочетаются между собой не только рифменным, но и смысловым созвучием: движению разлапистых ели как бы вторят, усиливая его, взмахи качелей.

Пожалуй, первооткрывателем этого мотива явился Блок, хотя его стихотворение «В туманах, над сверканьем рос...» (1905), написанное на два года раньше, чем сологубовское, лишено столь однозначной демонической символики:

И там в развесистую ель
Я доску клал и с нею реял,
И таяла моя качель,
И сонный ветер тихо веял.

Сходный образ, связующий ели и качели (уже видимо, по мотивам сологубовского стихотворения), у О.Мандельштама:

Я качался в далёком саду
На простой деревянной качели,
И высокие тёмные ели
Вспоминаю в туманном бреду.

(«Только детские книги читать...»)

Здесь характерно подключение ещё одного мотива — “туманного бреда”, который усиливает зыбкость образа елей, размывает их очертания. Этот размыв усилен в стихотворении Мандельштама «Как кони медленно ступают...». Больного куда-то везут, его подбрасывает на поворотах:

Горячей головы качанье
И нежный лёд руки чужой,
И тёмных елей очертанья,
Ещё не виданные мной.

Спутанные иглы хвои чем-то напоминают бред, смутные видения; дремучесть елового леса переходит в мотив дрёмы, засыпания разума, в котором пробуждаются признаки бессознательного. “Тёмных елей очертанья” — как бы пейзаж самого подсознания. Если качели — образ физической, пространственной неустойчивости, то “туманный бред” добавляет к этому психологическое состояние зыбкости, смутности.

Всё это вместе в нерасчленённом виде — как опьянение, и как качание, и как призрак какого-то фантастического существа — было “предугадано” ещё в стихотворении Фета 1859 года:

Но нахмурится ночь — разгорится костёр,
И, виясь, затрещит можжевельник,
И, как пьяных гигантов столпившийся хор,
Покраснев, зашатается ельник.

(«Ярким солнцем в лесу разгорится костёр...»)

Здесь имеются в виду не только сами ели, но и тени, отброшенные ими от костра и усиливающие призрачность их лохматых, рваных очертаний. Тени мечутся, колышутся, разрастаются — так создаётся образ пьяно шатающихся гигантов. Характерно, что Фет, назвавший сосны “трезвыми” (“и трезвый вид мне их несносен”), наделяет ели прямо противоположным эпитетом — “пьяные”, что подтверждается последующим развитием этого мотива у Блока, Сологуба, Мандельштама, где с елями связано представление о физической и психической зыбкости, о качелях и туманных видениях. Если строго очерченные сосны воспринимаются как твёрдо “стоящие на своих ногах”, упирающиеся в землю, то разлапистые, пушистые, взлохмаченные ели кажутся воплощением тёмных, спутанных зарослей души, выражением бредового, дремучего состояния мира.

Однако у ели наряду с этим “демоническим” значением есть и прямо противоположное. Широкие еловые ветви, поперечные стволу, напоминают крест, что влечёт за собой череду поэтических образов.

И ель крестом, крестом багряным
Кладёт на даль воздушный крест...

(А.Блок. «Дым от костра
струёю сизой...»)

То не ели, не тонкие ели
На закате подъемлют кресты...

(А.Блок. «Посещение»)

...У лосиного лога
Чётки елей кресты.

(Н.Клюев. «Талы избы, дорога...»)

Над избою кресты благосенных вершин...

(Н.Клюев. «Избяные песни»)

Фигура креста придаёт ели значение жертвенности — это особенно проявляется в новогоднем обряде, когда ёлка не только своим очертанием напоминает крест, но и сама по традиции становится на крест, как бы распинаясь на нём, принося себя в жертву счастью Нового года. Об этом стихотворение Б.Окуджавы «Прощание с новогодней ёлкой», ставшее известной песней: “И в суете тебя сняли с креста, // И воскресенья не будет”. Ель напоминает поэту и храм, воздвигнутый на “зелёной крови” — осыпавшейся хвое:

Ель моя, Ель — словно Спас-на-крови,
твой силуэт отдалённый,
будто бы след удивлённой любви,
вспыхнувшей, неутолённой.

Роль ёлки в новогоднем обряде — особая тема, нашедшая отражение в поэзии последних десятилетий (Б.Пастернак, А.Вознесенский, Б.Окуджава и др.). Ель как новогоднее дерево сравнительно поздно пришла в Россию — в конце XVIII века из Германии, но постепенно, с упразднением многих традиционных обрядов, этот обычай наряжать ель становится едва ли не самым распространённым. Еловое дерево, украшенное свечами, конфетами, блестящими игрушками, серебряными нитями, хлопушками, яблоками и мандаринами, становится символом грядущего, чаемого великолепия, своего рода райским древом жизни. Ещё у И.Никитина ёлка, по-новогоднему украшенная, знаменует какой-то особый, лучший мир, счастливое преображение:

Вся огнями осветилась,
В серебро вся убралась,
Словно вновь она родилась,
В лучший мир перенеслась.

(«Ёлка»)

Попав из глухого леса в дом, на новогодний праздник, эта “стыдливая скромница // В фольге лиловой и синей финифти // Вам до скончания века запомнится” (Б.Пастернак); “А ёлочное буйство, // как женщина впотьмах — // вся в будущем, вся в бусах, // и иглы на губах” (А.Вознесенский); собравшиеся под Новый год вокруг ёлки — это её рыцари, кавалеры: “Мы в пух и прах наряжали тебя, // Мы тебе верно служили” (Б.Окуджава). В празднике зимних, белых святок узнаётся мотив зелёных святок, переряживание дерева в женщину. Но весенний обряд символизирует пробуждение сил плодородия, рождение новой жизни, зимний — скорее выступает как праздник воскресения, ёлка — пророчица сказочного будущего:

Это — отмеченная избранница.
Вечер её вековечно протянется.
.......................................
Ей небывалая участь готовится:
В золоте яблок, как к небу пророк,
Огненной гостьей взмыть в потолок.

(Б.Пастернак. «Вальс со слезой»)

Хоровод, который водят вокруг ёлки, — знак почитания в ней вечного древа жизни, озаряющего мир своим светом, оделяющего людей своими плодами, вечно зеленеющего. Ёлка посреди комнаты — как неопалимая купина, куст горящий и не сгорающий. Граница между двумя временами, отмечающая новогодье, — это как бы способ задержаться вне времени, впустить вечное в свою повседневную жизнь. В этом сущность праздника — прерывается ход времени, воцаряется вечность, “здесь и сейчас”:

Будущего недостаточно.
Старого, нового мало.
Надо, чтоб ёлкою святочной
Вечность средь комнаты стала.

(Б.Пастернак. «Зимние праздники»)

Михаил Эпштейн