Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Литература»Содержание №17/2009

Листки календаря

Семьдесят лет назад, 1 сентября 1939 года, началась Вторая мировая война. Кажется, что это было очень давно, в другом тысячелетии, отделённом от нас томами книг и километрами киноплёнки. На самом деле расстояние это оказывается сравнимо с одной человеческой жизнью. По меркам истории — даже не вчерашний день.

Дата начала войны во всей своей календарно-цифровой конкретности осталась в памяти литературы. Она связала собой двух великих поэтов ХХ века. «1 сентября 1939 года» — так называется одно из самых известных стихотворений Уистана Хью Одена. Иосиф Бродский посвятил его разбору эссе «“1 сентября 1939 года” У.Х. Одена».

“Печаль, сдерживаемая размером”

Для Бродского Оден был богом. “То, с чем он нас оставил, равнозначно Евангелию, вызванному и наполненному любовью… — писал Бродский. — Если бы не было церквей, мы легко могли бы воздвигнуть церковь на этом поэте, и её главная заповедь звучала бы примерно так: «Если равная любовь невозможна, // Пусть любящим больше буду я»”1.
О необходимости любви говорит и самая запоминающаяся строка стихотворения «1 сентября 1939 года»: “We must love one another or die” (“Мы должны любить друг друга или умереть”). Неуслышанное пророчество первого дня войны. Любить друг друга у людей не получилось — “дальше последовало именно то, что он [Оден] предсказывал: истребление”.

Так это все начиналось …

Отсюда и основное настроение всего 99-строчного стихотворения: усталость, глухое отчаяние, тревога. “Я сижу в одном из ресторанчиков // На Пятьдесят второй улице, // Неуверенный и испуганный...” В чём же дело? Говоря словами другого поэта — “Война объявлена!” Только теперь уже не “глаза газет” хочется закрыть, а заткнуть уши, в которые плывут “волны злобы и страха” из радиорепродукторов. Эти волны “поглощают наши частные жизни”. “Запретный запах смерти оскорбляет сентябрьскую ночь”2.

Кажется, самому герою ничего не грозит: он, как явствует из стихотворения, находится в Нью-Йорке, вдали от Польши и даже своей родной Англии, вступившей в войну. “Мы слышим, — пишет Бродский, — ровный уверенный голос одного из нас, голос репортёра, обращающегося к нам с нашей же интонацией”. И вдруг, в третьей строке, интонация меняется — “и дух захватывает от одиночества на фоне осязаемой крепости мира”. Об этом состоянии одиночества человека перед лицом мировой войны говорит всё стихотворение.

Конечно, войной пахло в воздухе давно, но была надежда, что “каким-то образом всё обойдётся”. Не обошлось — и герой Одена, затерянный где-то в дебрях большого города, пытается понять почему. Попытка найти истоки человеческого зла заставляет его мысль двигаться по причудливой траектории, которую скрупулёзно исследует в своём эссе Бродский. Самое сильное в этой попытке то, что “Оден предпочитает скорбеть, а не судить” и помещает “всех и вся (в том числе и себя самого. — С.В.) в фокус коллективной вины”. “Все мы способны обернуться Гитлерами”; “каждый поэт сам немного фюрер, ибо он искушаем мыслью, что «ему лучше знать», а отсюда всего шаг до сознания, что ты и сам лучше” — эти и другие умозаключения Бродского, читающего Одена, только на первый взгляд кажутся шокирующими.

Именно из глубин человеческой природы приходит в мир война. Бродский в своём эссе полемизирует с идеей Руссо о “благородном дикаре”, “испорченном несовершенными институтами”. Эта идея, вскормившая эпоху Просвещения и лёгшая в основу европейского миропорядка, льстит человеку, говоря ему, что “от рождения он хорош, а плохи институты. То есть, если дела обстоят паршиво, — вина в том не ваша, а кого-то другого. Правда, увы, состоит в том, что ни люди, ни институты никуда не годятся, ибо последние суть продукт первых”.

Люди никуда не годятся. Они причиняют миру зло, потому что зло когда-то было причинено им. О строчках, в которых Оден формулирует этот закон, Бродский эмоционально отозвался в эссе «Поклониться тени»: “...До дрожи узнаваемыми были строчки из «1 сентября 1939 года», внешне как бы объясняющие начало войны, которая была колыбелью моего поколения, но, в сущности, описывающие и нас самих:

Мы знаем по школьным азам,
Кому причиняют зло,
Зло причиняет сам.

Эти строки действительно выбиваются из контекста, уравнивая победителя с жертвами, и, я думаю, они должны быть вытатуированы федеральным правительством на груди каждого новорождённого не только за их содержание, но и за их интонацию”.

Никуда не годящиеся люди, соединённые цепью зла, которое они обречены передавать, превращаются в страшного Коллективного Человека. Его единственно возможным эмоциональным состоянием, по Бродскому, является безразличие, о масштабах которого “в полный рост” свидетельствуют “слепые небоскрёбы”. “Неодушевлённая «сила Коллективного Человека» в состоянии пугающей пассивности” становится сквозной темой стихотворения Одена. Рука об руку с ней идёт тема стыда: “«1 сентября 1939 года» — стихотворение прежде всего о стыде... оттого, что все оказались соучастниками событий, начавшихся этой датой, и оттого, что сам говорящий не в силах принудить Коллективного Человека к действию”. Отсюда и “чувство беспомощности, вероятно в эту сентябрьскую ночь охватившее поэта, который предупреждал о натиске фашизма чаще и внятней, чем кто-либо из его цеха”.

Нельзя сказать, что стихотворение Одена читать и воспринимать легко. В переводе, даже удачном, оно не производит того впечатления, эмоционального потрясения, которое вызвало к жизни страстное эссе Бродского. Поэтому построчное, пословное объяснение, предпринятое в этом эссе, очень нужно именно русскому читателю (хотя Бродский писал по-английски и обращался, по-видимому, к своим студентам на семинаре): только так ему становятся понятны те самые ритмические и фонетические обертоны, которые так важны были и Бродскому, и Одену.

Эссе Бродского, таким образом, становится не только путеводителем внутрь одного стихотворения, но и примером того, как можно слышать и ощущать поэзию вообще. И говорить об этом ощущении. Именно это свойство делает эссе «“1 сентября 1939 года” У.Х. Одена» неожиданным подарком читателю: оно шире и глубже заявленных границ, оно перерастает тему стихотворения, как бы велика и важна она ни была. Именно поэтому его стоит прочитать даже тому, кто не чувствует необходимости в поэзии Одена или остаётся не задет ею.

Об афористически точных, часто неожиданных замечаниях Бродского хочется размышлять. Одни удивляют остротой и краткостью формулировок: ух ты, как здорово сказано! Другие провоцируют на немедленную проверку: да полно, так ли обстоит дело? Уже попавшись на удочку, понимаешь, что это педагогический ход: ведь перед нами почти точная запись бесед преподавателя со студентами-филологами. Вот несколько примеров — из тех, что вспоминаются в первую очередь — как будто спе­циально для записной книжки учителя-словесника.

  • Обратим внимание на идеи, которые высказывает поэт, и на его схему рифм, ибо последние придают первым характер неизбежности. Рифма превращает идею в закон.
  •  Именно вторая, а не первая строчка показывает, куда стихотворению предстоит двигаться метрически. С её же помощью опытный читатель устанавливает национальную принадлежность автора.
  • Никогда не рифмуйте одинаковые части речи. Существительные рифмовать можно, глаголы — не следует, а на прилагательные табу.
  • Поскольку стихотворение помещается в середине страницы и окружено огромностью белых полей, каждое слово его, каждая запятая несут колоссальное бремя аллюзий и значений... Стихотворение — вроде самолёта в белом небе, и каждый болт и заклёпка здесь чрезвычайно важны.
  • Поэт не выбирает размер, как раз наоборот, ибо размеры существовали раньше любого поэта.
  • Строфа есть самовоспроизводящееся устройство... Рифмовка действует как встроенное в неё приспособление против усталости.
  • Когда у вас выработался инстинкт к рифмам, вам легче ужиться с действительностью.

Ещё одно высказывание стало названием этой заметки. Говоря о “неистребимой печали” оденовского лирического героя и его попытке обуздать эту печаль ритмом, Бродский замечает: “Печаль, сдерживаемая размером, может сойти за рабочее определение смирения, если не всего искусства поэзии”.

В 1967 году, за пять лет до отъезда из СССР и личного знакомства с Оденом, Бродский пишет своё стихотворение с названием «1 сентября 1939 года». Любовь Бродского к Польше (“Польша — это страна, к которой... я испытываю чувства, может быть даже более сильные, чем к России”) имела биографическую основу: он считал, что его предки происходят из польского города Броды. “Он ощущал этимологию своего имени: «Иосиф из Брод»”, — пишет его биограф Лев Лосев.

Иосиф Бродский

1 сентября 1939 года

День назывался “первым сентября”.
Детишки шли, поскольку — осень, в школу.
А немцы открывали полосатый
шлагбаум поляков. И с гуденьем танки,
как ногтем — шоколадную фольгу,
разгладили улан.
Достань стаканы
и выпьем водки за улан, стоящих
на первом месте в списке мертвецов,
как в классном списке.
Снова на ветру
Шумят берёзы, и листва ложится,
как на оброненную конфедератку,
на кровлю дома, где детей не слышно.
И тучи с громыханием ползут,
минуя закатившиеся окна.



Примечания

1 Тексты Бродского цитируются по изданию: Бродский И. Об Одене / Пер. Е.Касаткиной. СПб.: Азбука-классика, 2007.

2 В цитатах из Одена обращаемся не только к прекрасному переводу А.Сергеева, но и к подстрочнику — в тех случаях, когда в переводе отсутствуют буквальные соответствия оригиналу.

Сергей Волков