Главная страница «Первого сентября»Главная страница газеты «Литература»Содержание №11/2004

Архив

Подтекст: «Старик и море» Хемингуэя

СЛОВАРЬЭрнест Хемингуэй на рыбалке. Ему пять лет.

Михаил СВЕРДЛОВ


Подтекст: «Старик и море» Хемингуэя

Однажды в журнале «Нью-Йоркер» появилась карикатура на Эрнеста Хемингуэя (1899–1961): мускулистая волосатая рука, сжимающая розу. Так в рисунке, подписанном “Душа Хемингуэя”, были обозначены две стороны его личности и творчества. С одной стороны, это культ охоты, корриды, спорта и острых ощущений. С другой стороны, затаённая потребность в вере и любви.

Название повести «Старик и море» (1952) напоминает название сказки. По сказочной схеме поначалу разворачивается и сюжет. Старому рыбаку Сантьяго не везёт. Вот уже восемьдесят четыре дня он не может поймать ни одной рыбы. Наконец, на восемьдесят пятый день он добывает невиданную рыбу: он нашёл её на такой глубине, “куда не проникал ни один человек. Ни один человек на свете”; она такая большая, “какой он никогда не видел, о какой даже никогда не слышал”. В разговорах старика с самим собой возникает даже сказочный зачин: “Жили-были три сестры: рыба и мои две руки” (перевод Е.Голышевой и Б.Изакова). Но сказочного пути от несчастья к счастью в повести не выходит. Лодку с привязанной к ней добычей атакуют акулы, и старику, как ни бился он с ними, остаётся лишь обглоданный скелет большой рыбы.

Сюжет «Старика и моря» развёрнут по другим законам — не сказки, но мифа. Действие здесь не имеет завершающего итога: оно совершается по кругу. Слова ученика Сантьяго, мальчика: “Теперь я опять могу пойти с тобой в море” — почти дословно, только с другой интонацией, повторены в конце повести: “Теперь мы опять будем рыбачить вместе”. В море старик ощущает не только окружающие вещи и явления, но и даже части собственного тела — олицетворёнными, одушевлёнными (“«Для такого ничтожества, как ты, ты вела себя неплохо», — сказал он левой руке”). Человек и стихия представляются ему связанными родственными или любовными узами (“сёстры мои, звёзды”, морские свиньи “нам родня”, большая рыба “дороже брата”, море — женщина, “которая дарит великие милости или отказывает в них”). Его размышления о вечной борьбе человека со стихией перекликаются с традиционными мифами: “Представь себе: человек что ни день пытается убить луну! А луна от него убегает. Ну, а если человеку пришлось бы каждый день охотиться за солнцем? Нет, что ни говори, нам ещё повезло”. В решающий момент схватки Сантьяго обретает всю полноту мифологического мышления, уже не различая “я” и “не-я”, себя и рыбу. “Мне уже всё равно, кто кого убьёт, — говорит он себе. — <…> Постарайся переносить страдания, как человек… Или как рыба”.

Важными элементами литературного мифа являются загадочные лейтмотивы. Вглядимся в текст «Старика и моря»: какие образы постоянно повторяются, какие темы проходят красной нитью через всё повествование? Вот хижина старика. Её стены украшены картинками с изображениями Христа и Богоматери, а под кроватью лежит газета с результатами бейсбольных матчей. Их и обсуждают старик с мальчиком:

“— «Янки» не могут проиграть.

— Как бы их не побили кливлендские «Индейцы»!

— Не бойся, сынок. Вспомни о великом Ди Маджио”.

Случайно ли это “соседство” в тексте “Сердца Господня” и “великого Ди Маджио”? Читатель, привыкший к тому, что Хемингуэй самые важные свои идеи прячет в подтекст, готов насторожиться и здесь: нет, не случайно.

Хемингуэй сравнивал свои произведения с айсбергами: “Они на семь восьмых погружены в воду, и только одна восьмая их часть видна”. Как в финале своего знаменитого романа «Прощай, оружие» писатель изображает отчаянье героя? С помощью одной детали, оброненной вскользь: “Немного погодя я вышел и спустился по лестнице и пошёл к себе в отель под дождём”. Ни слова не сказано о внутреннем состоянии героя, но именно поэтому “под дождём” вызывает расширяющиеся круги ассоциаций: безысходная тоска, бессмысленное существование, “потерянное поколение”, “закат Европы”. Так работает система намёков и умолчаний в произведениях Хемингуэя.

В подтексте «Старика и моря» более чем далёкие понятия — “вера” и “бейсбол” — оказываются сопоставленными и противопоставленными. Даже у рыбы, в представлении старика, глаза похожи на “лики святых во время крестного хода”, а меч вместо носа — на бейсбольную биту. Три раза молитва — разговор с Богом — сменяется разговором с Ди Маджио. В душе старика борются, с одной стороны, смиренное желание попросить Бога о помощи, а с другой стороны — горделивая потребность сверить свои поступки с высоким образом Ди Маджио.

Когда рыба выныривает из глубины, молитва и обращение к великому бейсболисту звучат с одинаковой силой. Старик сначала начинает читать «Отче наш», а потом думает: “…Я должен верить в свои силы и быть достойным великого Ди Маджио…” Когда приближается развязка в его поединке с рыбой, старый рыбак обещает прочесть сто раз «Отче наш» и сто раз «Богородицу», но, убив рыбу, уже не молится, не благодарит Бога, зато с торжеством заключает: “…Я думаю, что великий Ди Маджио мог бы сегодня мной гордиться”. Наконец, когда акулы начинают отрывать от рыбы кусок за куском, старик отказывается от религиозных вопросов (“пусть грехами занимаются те, кому за это платят”) и прямо ставит рядом рыбака святого Петра и сына рыбака Ди Маджио.

Что это значит? Что стоит за этой борьбой лейтмотивов? Как и другие герои писателя, старик лишён веры и предан миру спорта: между неверием и любовью к спорту в мире Хемингуэя существует неожиданная, но несомненная связь. Как ни странно, персонажи его книг становятся спортсменами, тореадорами, охотниками именно потому, что им угрожает небытие, “nada”.

Понятие “nada” (в переводе с испанского — “ничто”) — ключевое для Хемингуэя. То, что многие герои писателя подразумевают, прямо сказано в новелле «Там, где чисто, светло». Её персонаж, как и старик, говорит сам с собой и вспоминает «Отче наш», но не с надеждой, а с предельным отчаяньем: “Всё — ничто, да и сам человек — ничто. Вот в чём дело, и ничего, кроме света, не надо, да ещё чистоты и порядка. Некоторые живут и никогда этого не чувствуют, а он-то знает, что всё это nada y pues nada, y nada y pues nada [ничто и только ничто, ничто и только ничто]. Отче ничто, да святится ничто твоё, да приидет ничто твоё, да будет ничто твоё, яко в ничто и в ничто”.

Слово “спортсмен” для Хемингуэя вовсе не синоним слова “победитель”: перед лицом “nada”, “ничто” победителей не бывает. Сантьяго, над которым смеются молодые рыбаки и которого жалеют рыбаки постарше, терпит неудачу за неудачей: его называют “salao” — то есть самый что ни на есть невезучий. Но и Ди Маджио не потому велик, что он всё время выигрывает: в последнем матче его клуб как раз проиграл, сам же он только ещё входит в форму и по-прежнему мучим болезнью с загадочным названием “пяточная шпора”.

Но долг спортсмена, охотника, рыбака — сохранить выдержку и достоинство в ситуации “nada”. Современный “настоящий мужчина” в чём-то подобен средневековому рыцарю: феодальному кодексу сословной чести соответствует новейший “принцип спортивной чести”. В мире Хемингуэя поражения имеют героический смысл: по словам американского писателя и критика Роберта Пенна Уоррена, сильные люди “осознают, что в принимаемой ими боксёрской стойке, особой выдержке, плотно сжатых губах и состоит своего рода победа”.

Значит, спорт для Хемингуэя — это не просто игра. Это ритуал, дающий хоть какой-то смысл бессмысленному существованию человека.

Вопросы на поля

Сравните героя “nada” с героем средневекового эпоса о Роланде. В чём их сходство? В чём различие? Подсказку ко второму вопросу можно найти в следующем диалоге главных персонажей романа Хемингуэя «Фиеста» — Брет и Джейка:

— Знаешь, всё-таки приятно, когда решишь не быть дрянью.

— Да.

— Это отчасти заменяет нам Бога.

— У некоторых людей есть Бог, — сказал я. — Таких даже много.

— Мне от него никогда проку не было.

— Выпьем ещё по мартини?

Таков типичный герой Хемингуэя. Таков и Сантьяго — но не во всём. Он никому не уступит в доблести, в готовности исполнить свой ритуальный долг. Подобно спортсмену, он своей героической борьбой с рыбой показывает, “на что способен человек и что он может вынести”; делом утверждает: “Человека можно уничтожить, но его нельзя победить”. Но, в отличие от героев предшествующих книг Хемингуэя, в старике нет ни чувства обречённости, ни ужаса “nada”.

Если для современных рыцарей “nada” их кодекс есть как бы островок смысла в море бессмысленности, то для Сантьяго всё в мире — и особенно в море — исполнено смысла. Зачем он вдохновляется примером Ди Маджио? Вовсе не с тем, чтобы противопоставить себя миру, но чтобы быть достойным слияния с ним. Обитатели моря совершенны и благородны; старик не должен уступить им. Если он “исполнит то, для чего родился”, и сделает всё, что в его силах, тогда он будет допущен на великий праздник жизни.

Утрата веры небесной не мешает старику верить в земной мир, и без надежды на вечную жизнь можно надеяться на “временное” будущее. Лишённый небесной благодати, Сантьяго обретает благодать земную. Благоговение перед морем и истовое служение дают герою подобие христианских добродетелей: смирение перед жизнью, бескорыстную, братскую любовь к людям, рыбам, птицам, звёздам, милосердие к ним; его преодоление себя в борьбе с рыбой сродни духовному преображению. При этом культ Христа и его святых замещается культом “великого Ди Маджио”. Недаром старик всё время, как в ритуале, повторяет про болезнь бейсболиста (“пяточную шпору”): в каком-то смысле Ди Маджио тоже, как и Христос, страдает для людей.

Героизм “nada” не приносит плодов, а старик за свою верность Ди Маджио и морю получает награду. Обратим внимание: Сантьяго всё время снятся львы; старик не охотится на них во сне, а только с любовью наблюдает за их играми и совершенно счастлив. Это и есть его прижизненный рай, обретение полного соединения с природой. А ещё старику обещана будущая жизнь: его опыт, его любовь, все его силы перейдут в его ученика — мальчика Манолина. Значит, есть смысл жить, значит, “человек выстоит”.

Повесть заканчивается не достижением победы, а достижением земной благодати: “Наверху, в своей хижине, старик опять спал. Он снова спал лицом вниз, и его сторожил мальчик. Старику снились львы”.

«Старик и море» вызвал горячие споры среди читателей и критиков. Особенно важно для Хемингуэя было мнение его великого современника У.Фолкнера: “На этот раз он нашёл Бога, Создателя. До сих пор его мужчины и женщины творили себя сами, лепили себя из собственной глины; побеждали друг друга, терпели поражения друг от друга, чтобы доказать себе, какие они стойкие. На этот раз он написал о жалости — о чём-то, что сотворило их всех: старика, который должен был поймать рыбу, а потом потерять; рыбу, которая должна была стать его добычей, а потом пропасть; акул, которые должны были отнять её у старика, — сотворило их всех, любило и жалело”. Без малого через десять лет Хемингуэй застрелился.