Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Литература»Содержание №10/2007

Листки календаря

“Король поэтов Игорь-Северянин”

Листки календаряИгорь-Северянин

В.А. КОШЕЛЕВ


“Король поэтов Игорь-Северянин”

Я, гений Игорь-Северянин,
Своей победой упоён.
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утверждён!..
От Баязета к Порт-Артуру
Черту упорную провёл.
Я покорил Литературу!
Взорлил, гремящий, на престол!..

Эти строки Игоря-Северянина часто приводятся как образец бесстыдной саморекламы, далёкой от истинного зна­чения его поэзии.

Но самое интересное, что в них — всё правда. “По­всеградно оэкранен” — это не то чтобы, говоря по-современному, “экранизирован”, а то, что имеет широкую и одинаковую везде популярность, — как одна и та же “фильма”, с успехом шедшая в разных городах. “Повсесердно утверждён” — тоже правда: портреты Игоря-Северянина украшали будуары светских и особенно полусветских дам (“демимондэнок”, как их называл поэт) и комнатки восторженных гимназисток. “Я покорил Литературу! Взорлил, гремящий, на престол!” — это намёк на сборник «Громокипящий кубок», которым Северянин действительно ворвался в литературу и о котором суровый мэтр русского символизма Фёдор Сологуб написал: “Когда возникает новый поэт, душа бывает взволнована, как взволнована бывает она приходом весны”. Даже Порт-Артур поминается не всуе: поэт жил в знаменитой крепости вместе с отцом в самый канун Русско-японской войны...

“Я, гений...” — это, конечно, поэтическая гипербола. В начале ХХ века многие поэты играли в “гениев”. Но то, что Игорь-Северянин — истинный поэт, поэт Божиею милостию, признавали в разное время В.Брюсов, А.Блок, М.Горький, В.Маяковский, Н.Гумилёв, Б.Пастернак, М.Цветаева, О.Мандельштам — и не только они.

Сам поэт тоже знал себе цену. Когда в феврале 1918 года в зале Московского Политехнического музея любители поэзии провозгласили его “королём поэтов” (отодвинув на второе место Маяковского), Игорь-Северянин отнёсся к этому вполне серьёзно, начавши строить свою биографию как “житие классика”. И даже написал «Рескрипт короля».

Я избран королём поэтов —
Да будет подданным светло!

Игорь-Северянин — псевдоним Игоря Васильевича Лотарёва (1887–1941). Написание через дефис, довольно быстро утраченное в массовых изданиях, было для него принципиально: оно подчёркивало, что Северянин — это не фамилия, а как бы второе имя (по типу Александр Невский или Дмитрий Донской). Приложение указывало на глубокую любовь автора к русскому Северу — и привносило элемент царственного величия.

Кто я? Я — Игорь-Северянин,
Чьё имя смело, как вино!

Он родился в Петербурге, детство провёл в уездном городе Череповце (где закончил четыре курса реального училища) и в усадьбе дяди “на любимой Суде”. В юности перебрался к матери в Гатчину, где, собственно, и началось его поэтическое творчество. Первые стихи начал публиковать в 1906 году, но поистине оглушительный успех пришёл к нему только в 1913-м, с выходом в свет первого большого сборника «Громокипящий кубок».

Усадьба Лотарёвых в Вологодской области  (ныне Музей Игоря­Северянина).

Это лучший сборник Игоря-Северянина и явление в русской поэзии начала века. В этой талантливой и свободной от всяких влияний книге стихов отразились лучшие качества поэта: искреннее и упоенное приятие мира, умение точно и пластично его живописать, острота лирических переживаний, оригинальная стихотворная техника. На фоне подчёркнуто серьёзных, с прорывами в “теургию” стихов символистов поэзия Игоря-Северянина выглядела “простоватой” — и истинной.

Шумите, вешние дубравы!
Расти, трава! цвети, сирень!
Виновных нет: все люди правы
В такой благословенный день!

Но подлинно всероссийскую славу Игорю-Северянину принесли “поэзоконцерты”, с которыми он объездил чуть ли не всю Россию, а позднее, после революции, выступал и в Европе.

Кто не слышал меня, тот меня не постиг
Никогда-никогда, никогда-никогда!

Когда зимой 1931 года он читал свои стихи в Париже, на его вечер пришли все русские эмигранты. И не потому, что все любили его стихи, а потому, что захотели вспомнить родину. Об этом замечательно написала в письме к поэту (неотправленном) Марина Цветаева: “Ваш зал… Зал — с Вами вместе двадцатилетних... Себя пришли смотреть: свою молодость: себя тогда, свою последнюю — как раз успели! — молодость, любовь...” Поэзоконцерты Игоря-Северянина были такой же приметой России 1910-х годов, как синематограф, романсы Вари Паниной, Анастасии Вяльцевой, “Пьеро” Вертинского.

Игорь-Северянин не читал свои стихи со сцены, как делали другие поэты. Он исполнял их в необычной, подчёркнуто острой эстрадной подаче, и делал это мастерски. У него был хорошо поставленный от природы голос, абсолютный слух, тонкая музыкальность и изощрённое чувство ритма. Кроме того, для эстрады нужна была постоянная, оригинальная, но легко узнаваемая маска. У Игоря-Северянина это была маска эстета-гения, русского Оскара Уайльда, равнодушного к своей славе. Современники, видевшие его выступления, рассказывают, что исполнял он свои “поэзы” подчёркнуто отстранённо, не вступая в контакт с публикой, будто бы даже слегка презирая её. Он не жестикулировал: руки за спиной или скрещены на груди, взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх голов. Читая стихи, он не подчёркивал смысла, а, наоборот, затруднял его восприятие неожиданными интонациями, паузами, растягиванием гласных звуков. От начала к концу чтения распевность всё больше нарастала, чтение почти превращалось в пение (сохранились ноты некоторых его мелодий, записанные композитором С.Ф. Дешкиным). Закончив чтение, автор быстро уходил с эстрады, не удостоив публику даже взглядом, и, несмотря на её восторги, на поклоны больше не выходил.

У поэта сложился большой круг почитателей. «Громокипящий кубок» за пять лет выдержал десять изданий. Последующие сборники: «Златолира» (1914), «Ананасы в шампанском» (1915), «Victoria Regia» (1915), «Поэзоантракт» (1915), «Тост безответный» (1916) — также переиздавались неоднократно. Книги и концерты Игоря-Северянина стали, наряду с кинематографом и цыганским романсом, фактом массовой культуры начала века.

Игорь-Северянин, как и Маяковский, — поэт улицы, городской толпы. Он тоже пытался дать язык “безъязыкой” улице. Но если Маяковский обращался к “отверженным” города, то Северянин — к пёстрому городскому люду: мещанам, гимназистам, бедным студентам, горничным и белошвейкам он предлагал язык грёз. Для них интригующие, новые и не совсем понятные слова — ландолет бензиновый, моторный лимузин, шалэ берёзовое, осени berceuse, шоколадная шаплэтка и т.п. — оставались только словами, знаками недостижимой “шикарной” жизни, которая вместо традици­онных окороков и наливок предлагает “мороженое из сирени” и “ананасы в шампанском”.

Сударыни, судари, надо ль? — не дорого — можно без прений...
Поешь деликатного, площадь: придётся товар по душе!

Современные ему литературные направления усложняли и без того непростую действительность. Он же, наоборот, упрощал её.

Мой мозг прояснили дурманы,
Душа влечётся в Примитив...

В послеоктябрьское время популярность Игоря-Северянина стала угасать. Его поздние поэтические сборники («Классические розы», «Литавры солнца», «Очаровательные разочарования», «Адриатика» и др.), созданные за границей, уже и не могли претендовать на былую популярность. Но он не был в строгом смысле слова “эмигрантом”. Ещё с 1915 года Игорь-Северянин иногда проводил лето в Эстонии, где отдыхали многиеНа фото — могила Игоря-Северянина на русском кладбище в Таллине. петербургские интеллигенты (в том числе Фёдор Сологуб). Он отдыхал в маленьком полукурортном-полурыбацком посёлке Тойла на берегу Финского залива. В январе 1918 года он привёз сюда из голодного революционного Петрограда больную мать и решил “на время” поселиться здесь сам: кончатся революции, установится мир — и он вернётся обратно.

Но Северянину суждено было “застрять” в Эстонии навсегда. В 1930 году, встретившись с полпредом СССР Ф.Ф. Раскольниковым, он сказал ему об этом: “Прежде всего, я не эмигрант и не беженец. Я просто дачник. С 1918 года. В 1921 году принял эстонское гражданство. Всегда был вне политики. Рад каждому, кто рад мне...” Он умер от сердечной недостаточности в оккупированном фашистами Таллине 20 декабря 1941 года.

Последние стихи его ясны и просты: картины природы — и человека в его единении с природой, воспевание любви, воспоминание о родине, о прошлом, ощущаемом на чужбине как некая изначальность людского бытия.

А в мире всё цветёт сирень,
Весенний наступает день,
Чарует рокот соловьиный,
И людям так же снятся сны
Обманывающей весны…

Читательский интерес к творчеству Игоря-Северянина временами ослабевал, но никогда не исчезал окончательно. Людям всегда требуется “поэт с открытой душой” (как назвал его Блок), умевший во всех проявлениях действительности находить “сиянье жизни и тепла”, радость, добро и бестрепетное наслаждение.