Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Литература»Содержание №38/2004

Курсы повышения квалификации

Лекция 3. Жизнь и поэзия Фета

ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Изучение русской поэзии второй половины XIX века
на уроках в 10-м классе

Лектор Л.И. СОБОЛЕВ


Предлагаемая программа может быть использована как в 10-м классе с углублённым изучением литературы, так и для работы в обычных классах.

План лекций по курсу

№ газеты Название лекции
34 Лекция 1. Поэтический мир Тютчева.
36 Лекция 2. Поэтика Тютчева.
38 Лекция 3. Жизнь и поэзия Фета.
Контрольная работа № 1 (срок выполнения - до 15 ноября 2004 г.)
40 Лекция 4. Основные мотивы лирики Некрасова.
42 Лекция 5. Поэтическое новаторство Некрасова.
Контрольная работа № 2 (срок выполнения - до 15 декабря 2004 г.)
44 Лекция 6. Поэзия А.К. Толстого.
46 Лекция 7. Путь Я.П. Полонского.
48 Лекция 8. К.Случевский - предтеча поэзии XX века.
  Итоговая работа

Лекция 3. Жизнь и поэзия Фета

Загадка биографии Фета. Человек и поэт. История сборников. Природа в мире Фета. Метафора Фета. Музыкальность его поэзии. Стихотворные размеры. Импрессионизм Фета.

Биография Фета. Человек и поэт

В начале 1835 года в пансион Крюммера в лифляндском городке Верро (г. Выру, Эстония) приходит письмо от орловского помещика А.Н. Шеншина. Письмо адресовано его сыну Афанасию Шеншину, но надписано “Афанасию Фёту” — так теперь должен называться мальчик. Это было катастрофой. “Превращение из русского столбового дворянина в немца-разночинца лишало Фета не только социального самоощущения, дворянских привилегий, права быть помещиком, возможности наследовать родовое имение Шеншиных. Он лишался права называть себя русским; под документами он должен был подписываться: «К сему иностранец Афанасий Фет руку приложил». Но самым главным было то, что он лишался возможности без позора объяснить своё происхождение: почему он сын Шеншина; почему он иностранец Фёт, если он сын Шеншина; почему он Афанасьевич, рождён в Новосёлках и крещён в православие, если он сын Иоганна Петера Фёта” (Бухштаб. С. 9).

Фет родился в 1820 году в усадьбе Новосёлки, принадлежавшей отставному ротмистру Афанасию Неофитовичу Шеншину. Мать поэта, Шарлотта Елизавета Беккер, по первому мужу Фёт, была увезена Шеншиным из Дармштадта (в Германии Шарлотта оставила своего мужа, дочь Каролину и отца Карла Беккера). Повенчались А.Н. Шеншин и Шарлотта (теперь Елизавета Петровна) по православному обряду только в 1822 году. Я не стану разбирать все существующие версии происхождения поэта (см. Бухштаб. С. 4–13) — для меня важно именно самочувствие мальчика, одинокого в немецком пансионе (в классе не было ни одного русского), оторванного от семьи, от родного дома (его не брали домой и на летние каникулы). В книге «Ранние годы моей жизни», вышедшей уже после смерти поэта, Фет (скрытный в своих воспоминаниях, о многом умалчивающий) рассказывает, как, оказавшись на русской земле во время верховой прогулки, он “не смог совладать с закипевшим в груди восторгом: слез с лошади и бросился целовать родную землю” (Фет. 1893. С. 101). И ещё одно признание важно: “В тихие минуты полной беззаботности я как будто чувствовал подводное вращение цветочных спиралей, стремящихся вынести цветок на поверхность” (Фет. 1893. С. 115). Так начинался поэт.

Катастрофа, пережитая Фетом в отрочестве, определила очень многое в его жизни. После окончания Московского университета (1844) гессен-дармштадтский подданный Фет (ё сменилось на е после первых журнальных публикаций) поступает на службу унтер-офицером в Орденский кирасирский полк — на военной службе он рассчитывает как можно скорее выслужить потомственное дворянство (в 1846 году он был принят в русское подданство); право на него давал первый обер-офицерский чин, то есть ротмистр (в кавалерии). Но после указа Николая I такое право давал только первый штаб-офицерский чин (майор); впереди были долгие годы службы. В 1856 году, когда Фет дослужился до гвардейского штаб-ротмистра, Александр II издал указ, по которому потомственное дворянство давал только высший штаб-офицерский чин (полковник). В июне 1857 года Фет увольняется в бессрочный отпуск (см. Летопись) и с тех пор уже не возвращается на службу. В 1873 году Фет подаёт прошение на имя царя “о разрешении мне воспринять законное имя отца моего Шеншина” (Летопись. С. 170); прошение удовлетворено. “Если спросить: как называются все страдания, все горести моей жизни, я отвечу: имя им — Фет”, — написал поэт 10 января 1874 года своей жене (цит. по: Бухштаб. С. 13).

Мировоззрение Фета по сей день вызывает споры исследователей. Ещё Б.Садовской в 1915 году написал, что “Фет был убеждённым атеистом”, и “когда он беседовал о религии с верующим Полонским, то порой доводил последнего <…> до слёз” (ИВ. С. 153; Садовской. 1916. С. 80). В 1924 году в Ленинграде вышла книга Г.П. Блока «Рождение поэта. Повесть о молодости Фета». Автор приводит текст “контракта”, заключённого между учителем погодинского пансиона, где в 1838 году жил Фет, Иринархом Введенским, и неким “Рейхенбахом”, утверждавшим, что и через двадцать лет он останется атеистом. Г.П. Блок доказывает, что “Рейхенбах” — это Фет (Г.Блок. С. 32–34). Подобное понимание Фетова неверия представляется другим исследователям слишком прямолинейным. Во-первых, само прозвище “Рейхенбах” (имя героя романа Н.А. Полевого «Аббадонна») возводит богоборчество Фета к “легенде о гордом ангеле неба Сатане, восставшем на Бога и низверженном с неба”; с этим связан и мотив потерянного рая у Фета (Фет. 2. С. 390–391). Во-вторых, “одним из ключевых образов его поэзии (а что, как не поэзия, могло бы свидетельствовать о подлинной вере Фета?) оказалась <…> «душа», прямо именуемая «бессмертной»” (Там же. С. 390). В.Шеншина утверждает, что не только Фет (поэт. — Л.С.) не был атеистом, но “не был атеистом и Шеншин” (человек. — Л.С.), так как он “был крещён, обвенчан и похоронен русской православной церковью” (Шеншина. С. 58).

“Насколько в деле свободных искусств я мало ценю разум в сравнении с бессознательным инстинктом (вдохновением), пружины которого для нас скрыты <...> настолько в практической жизни требую разумных оснований, подкрепляемых опытом” (МВ. Ч. 1. С. 40). “Мы <...> постоянно искали в поэзии единственного убежища от всяческих житейских скорбей, в том числе и гражданских” (Предисловие к III выпуску «Вечерних огней» — ВО. С. 241). Вопрос о цельности/раздвоенности Фета/Шеншина имеет большую и неравноценную литературу. “В нём было что-то жёсткое и, как ни странно это сказать, было мало поэтического. Зато чувствовался ум и здравый смысл”, — вспоминал старший сын Л.Толстого (С.Л. Толстой. С. 327). Важным здесь кажется подчёркнутый “здравый смысл”; послушаем Б.Садовского: “Подобно Пушкину, Фет обладал тем здравым смыслом, который даётся в удел немногим первостепенным гениям” (Садовской. 1990. С. 383). Как писал Фету Я.П. Полонский (27 декабря 1890 года), “по твоим стихам невозможно написать твоей биографии, и даже намекать на события твоей жизни ...” (Писатели о литературе. С. 470). Это не отменяет тезиса о цельности Фета, о единстве его личности — и цельность эта выражена в главных ценностях, обнаруживающихся и в поэзии, и в прозе, и в жизни поэта — в любви, природе и красоте. Вот цитата из деревенского очерка (речь идёт о разведении цветов в помещичьей усадьбе): “...Вы слышите тут присутствие чувства красоты, без которого жизнь сводится на кормление гончих в душно-зловонной псарне” (Жизнь Степановки. С. 149).

“Он говорил, что поэзия и действительность не имеют между собою ничего общего, что как человек он — одно дело, а как поэт — другое”, — писал Н.Н. Страхов (Страхов. С. 18). Как объяснить это нашим ученикам? Послушаем Б.Я. Бухштаба: “...Свою жизнь он воспринимал как тоскливую и скучную, но считал, что такова жизнь вообще. И до знакомства с Шопенгауэром, и в особенности опираясь на его учение, Фет не уставал твердить, что жизнь вообще низменна, бессмысленна, скучна, что основное её содержание — страдание, и есть только одна таинственная, непонятная в этом мире скорби и скуки сфера подлинной, чистой радости — сфера красоты, особый мир” (Бухштаб. С. 59). В ранних письмах к И.П. Борисову, другу и соседу (а в будущем мужу сестры Нади), Фет говорит о бесконечных тяготах службы и жизни вообще: “...Я могу жизнь свою сравнить только с грязной лужей, которой лучше не трогать ни описаниями, ни воспоминаниями, а то сейчас завоняет. Никогда ещё не был я убит морально до такой степени. Просто живой мертвец. Самые страдания мои похожи на удушье заживо схороненного” (ЛМ. С. 227). Но подобные сетования можно найти и в поздних письмах — неслучайно И.С. Тургенев писал в 1870 году, что никто не может сравниться с Фетом в “умении хандрить” (п. И.П. Борисову 31 января 1870 года). Не возьмусь излагать философскую систему Шопенгауэра — как известно, Фет не только читал и чтил этого мыслителя, но и перевёл его главный труд («Мир как воля и представление»); слово Фету: “Цельный и всюду себе верный Шопенгауэр говорит, что искусство и прекрасное выводит нас из томительного мира бесконечных желаний в безвольный (здесь это положительный эпитет! — Л.С.) мир чистого созерцания; смотрят Сикстинскую Мадонну, слушают Бетховена и читают Шекспира не для получения следующего места или какой-либо выгоды” (Письмо К.Р. от 27 сентября 1891 года. Цит. по: Бухштаб. С. 46). А в «Предисловии к III выпуску “Вечерних огней”» поэт говорил о стремлении “пробивать будничный лёд, чтобы хотя на мгновение вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии” (ВО. С. 238).

Но откуда берётся поэзия? “Конечно, если бы я никогда не любовался тяжеловесной косой и чистым пробором густых женских волос, то они и не возникали у меня в стихах; но нет никакой необходимости, чтобы каждый раз моё стихотворение было буквальным сколком с пережитого момента”, — писал Фет Константину Романову (К.Р. Переписка. С. 282). “Ты напрасно думаешь, что мои песенки приходят ниоткуда, — пишет он Я.П. Полонскому, — они такие же дары жизни, как и твои <…> Сорок лет тому назад я качался на качелях с девушкой, стоя на доске, и платье её трещало от ветра, а через сорок лет она попала в стихотворение…” (Цит. по: Бухштаб. С. 90). А вот из статьи «О стихотворениях Ф.Тютчева»: “Пусть предметом песни будут личные впечатления: ненависть, грусть, любовь и пр., но чем дальше поэт отодвинет их от себя как объект, чем с большей зоркостью провидит он оттенки собственного чувства, тем чище выступит его идеал” (Фет. 2. С. 148).

Это справедливо для самого поэта. Летом 1848 года Фет знакомится с дочерью отставного кавалерийского генерала Марией Лазич (в «Ранних годах…» она названа Еленой Лариной). Они полюбили друг друга, но Фет “ясно понимал, что жениться офицеру, получающему 300 руб. из дому, на девушке без состояния, значит необдуманно или недобросовестно брать на себя клятвенное обещание, которое не в состоянии выполнить” (Фет. 1893. С. 424). Влюблённые расстались, а вскоре Лазич погибла. Но память сердца (выражение Фета из письма к Я.П. Полонскому 12 августа 1888 года) оказалась настолько сильна, что стихотворения, посвящённые Марии Лазич, Фет писал до самой смерти. Вот несколько заглавий: «Старые письма», «Alter ego», «Ты отстрадала, я ещё страдаю…», «Долго снились мне вопли рыданий твоих…», «Нет, я не изменил. До старости глубокой…».

В 1860 году Фет покупает имение Степановку в Мценском уезде и становится помещиком — точнее, фермером, так как крепостных у него нет. Что побудило Фета купить имение и начать хозяйствовать? “Года за три до манифеста бездеятельная и дорогая городская жизнь стала сильно надоедать мне”, — пишет сам Фет в начале своего первого деревенского очерка (Жизнь Степановки. С. 59). В «Воспоминаниях» поэт признаётся, что «убеждение в невозможности находить материальную опору в литературной деятельности <…> привели меня к мысли искать какого-либо собственного уголка на лето” (МВ. Ч. 1. С. 314). А.Е. Тархов, со ссылкой на письма И.П. Борисова, упоминает ещё две причины — разгромную статью о переводах Фета (Современник. 1859. № 6), “направленную против всех эстетических принципов” поэта, и изменение “воздуха жизни”, то есть наступление утилитарной эпохи 1860-х годов (Фет. 2. С. 370). Стоит напомнить и проницательное замечание В.П. Боткина о необходимости для Фета “душевной оседлости” теперь, когда литература “не представляет того, что представляла прежде, при её созерцательном направлении” (МВ. Ч. 1. С. 338–339). Его оппозиция современности заставляет вспомнить ещё одного крупного одиночку, окопавшегося в своём имении, как в крепости, — Льва Толстого. И при всей разнице между двумя сельскими хозяевами их позиция сходна в одном: они не пытались приладиться ко времени, не уступили ему в своих убеждениях. Особая и важная тема — феномен усадебной жизни; без него мы многого не поймём в жизни и творчестве Л.Толстого, И.Тургенева, Н.Некрасова и Фета (и не только).

“Литературная подкладка” (выражение Л.Толстого) была отвратительна и Л.Толстому, и Фету — не случайно же они оба казались дикими и чужими в литературном кругу: Л.Толстого называли “троглодитом” (см., например, письмо И.С. Тургенева к М.Н. и В.П. Толстым 8/20 декабря 1855 года), а Дружинин в дневнике отметил “допотопные понятия” Фета (Дружинин. С. 255). Между тем автор «Войны и мира» признавался Фету, что ценит его по уму “выше всех знакомых” и что поэт “в личном общении один даёт мне тот другой хлеб, которым, кроме единого, будет сыт человек” (7 ноября 1866. — Толстой. Переписка. Т. 1. С. 382). В том же письме Л.Толстой, упоминая дела “по земству” и “по хозяйству”, которые они оба делают “так же стихийно и несвободно, как муравьи копают кочку”, спрашивает о главном: “Что вы делаете мыслью, самой пружиной своей Фетовой”? И как поэт посылал свои стихи Л.Толстому до всякой публикации, так и Л.Толстой признавался, что “настоящие его письма” к Фету — это его роман (10–20 мая 1866. — Толстой. Переписка. Т. 1. С. 376).

С тайной рождения Фета “рифмуются” не вполне ясные обстоятельства его смерти. Вот как рассказано о ней у Б.Садовского: “Осенью 1892 года Фет переехал из Воробьёвки в Москву в начале октября. По приезде вскоре поехал он в Хамовники с визитом к С.А. Толстой, простудился и заболел бронхитом <…> Утром 21-го ноября больной, как всегда, бывший на ногах, неожиданно пожелал шампанского. На возражение жены, что доктор этого не позволит, Фет настоял, чтобы Марья Петровна немедленно съездила к доктору за разрешением <…> Когда Марья Петровна уехала, Фет сказал секретарше: «Пойдёмте, я вам продиктую». — Письмо? — спросила она. — «Нет», и тогда с его слов г-жа Ф. написала сверху листа: «Не понимаю сознательного преумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному». Под этими строками он подписался собственноручно: 21-го ноября. Фет (Шеншин).

На столе лежал стальной разрезальный ножик, в виде стилета. Фет взял его, но встревоженная г-жа Ф. начала ножик вырывать, причём поранила руку. Тогда больной пустился быстро бежать по комнатам, преследуемый г-жой Ф. Последняя изо всех сил звонила, призывая на помощь, но никто не шёл. В столовой, подбежав к шифоньерке, где хранились столовые ножи, Фет пытался тщетно открыть дверцу, потом вдруг, часто задышав, упал на стул со словом «чёрт!». Тут глаза его широко раскрылись, будто увидав что-то страшное; правая рука двинулась приподняться как бы для крестного знамения и тотчас же опустилась. Он умер в полном сознании” (Садовской. 1916. С. 80–81. См. также V выпуск альманаха «Российский архив». М., 1994. С. 242–244).

Считать ли смерть Фета самоубийством — об этом до сих пор спорят биографы поэта.

Сборники

Традиционный взгляд на первый сборник Фета — “это типичный юношеский сборник — сборник перепевов”; здесь и “ходовой байронизм конца 30-х годов”, и “холодное разочарование”, и влияние всех возможных предшественников — Шиллера и Гёте, Байрона и Лермонтова, Баратынского и Козлова, Жуковского и Бенедиктова (Бухштаб. С. 19; обращаю внимание читателя на забытую, но очень важную статью: Шимкевич К. Бенедиктов, Некрасов, Фет // Поэтика. Л., 1929. Т. 5).

Серьёзный разбор «Лирического Пантеона» содержится в комментариях к первому тому предполагаемого полного собрания «Сочинений и писем» Фета, предпринятого Пушкинским Домом и Курским пединститутом. В.А. Кошелев, автор комментария к первому сборнику, останавливается на смысле заглавия книги (пантеон — и храм, и кладбище, и — по Далю — хрестоматия); при этом подчёркивается связь заглавия с отсутствием имени автора (Фет. 2002. С. 420–421). По мнению комментатора, заглавие отражает сквозную идею фетовых сборников — неразделённость собственных лирических сочинений и переводов; нарочитая неоднозначность заглавия (возможно, отражавшего “непомерное тщеславие”, “амбициозность” дебютанта, “решившего создать «храм» уже первыми пробами своего пера”) коррелирует с двусмысленностью эпиграфа из Ламартина, в котором можно увидеть авторское credo Фета на все творческие годы: лира хотела бы уподобиться “трепету крыльев зефира”, или “волне”, или “воркованию голубей” (Там же).

Ещё один смысловой подтекст заглавия сборника связан, очевидно, с “тяготением Фета к антологическим мотивам” (Там же. С. 424). Антологическая поэзия, достаточно популярная в середине века (не только в творчестве Фета, но, прежде всего, у А.Н. Майкова и Н.Ф. Щербины), воспевала красоту, сожалела о её утрате (в Фетовой «Греции» характерны строки: “Мне грустно: мир богов, теперь осиротелый, // Рука невежества забвением клеймит”); пластика антологических стихов демонстрировала мастерство поэта. Неслучайно из четырёх стихотворений первой книжки, включённых в сборник 1850 года, — три антологические.

“Уже в юношеском сборнике, — резюмирует В.А. Кошелев, — Фет вполне представил те общие установки, которые станут основой всего его последующего творчества: 1) установку на «чистую» поэзию и «мелкие» темы; 2) намеренно усложнённую лирическую образность, противопоставленную прозаическому «здравому смыслу»; 3) установку на единственную, только ему присущую «форму» выявления этой образности, определяющую особенную структуру его стихов; 4) создание специфически «циклического» способа лирического повествования <…>; 5) выделение «переводов» как особого отдела собственных поэтических увлечений и включение их «на равных» в состав сборника” (Там же. С. 422). Именно потому, что «Лирический Пантеон» не противостоял позднейшему творчеству поэта, Фет, в отличие от Некрасова, никогда не отказывался от своей первой книги и не пытался её скупить и уничтожить.

В сборнике 1850 года («Стихотворения А.Фета». Москва) был найден характерный для Фета принцип составления поэтической книги — не по хронологии, а по жанрам, темам и циклам. Фет — поэт “без пути”; в письме к К.Р. (4 ноября 1891 года) он признавался: “Я с первых лет ясного самосознания нисколько не менялся, и позднейшие размышления и чтение только укрепили меня в первоначальных чувствах, перешедших из бессознательности к сознанию” (Писатели о литературе. С. 115; см. также Розенблюм. С. 115).

«Стихотворения А.А. Фета» (СПб., 1856) вышли во время наибольшего сближения Фета с кругом «Современника». Редактором Фета был И.С. Тургенев — это ставит перед всеми издателями и исследователями Фета важнейшую текстологическую проблему: определение так называемого “канонического” текста того или иного стихотворения.

Редакторы двадцатитомного собрания Фета (пока вышел только первый том) приняли следующее решение: все стихи печатаются по прижизненным сборникам; две редакции (где они есть) печатаются параллельно в составе основного текста; варианты приводятся в комментариях. Пока же предлагаю учителю важнейшую, на мой взгляд, форму задания на уроке: сравнить две редакции одного текста (варианты см. в изданиях «Библиотеки поэта» в соответствующем разделе; см. также «Вопросы и задания» к настоящей лекции).

Своеобразие сборника 1863 года (Стихотворения А.А. Фета. Ч. 1–2. Москва) состоит в том, что он, во-первых, издавался без редактора; во-вторых, включал переводы из античных и современных европейских поэтов; вошёл в книгу и цикл переводов из Гафиза. Книга 1863 года была, по сути дела, прощальной — Фет не вписывался в непоэтическую атмосферу 1860-х годов и практически уходил из литературы. И судьба этого сборника подтвердила несвоевременность Фета — 2400 экземпляров так и не были проданы до конца жизни поэта. М.Е. Салтыков-Щедрин отметил “слабое присутствие сознания” в “полудетском миросозерцании” поэта (Щедрин. С. 383), Д.И. Писарев и В.А. Зайцев всячески упражнялись в остроумии по поводу Фета, а сам Фет стал заниматься хозяйством.

Фет не сломался и не примирился с духом времени. “Если у меня есть что-то общее с Горацием и Шопенгауэром, то это беспредельное их презрение к умственной черни на всех ступенях и функциях <…> Мне было бы оскорбительно, если бы большинство понимало и любило мои стихотворения: это было бы только доказательством, что они неизменны и плохи” (Письмо к В.И. Штейну, 1887. Цит. по: Бухштаб. С. 51). Но в 1880-е годы начинает возрождаться интерес к поэзии, Фет пишет всё больше, и с 1883 года начинают выходить отдельные выпуски «Вечерних огней». В 1891 году вышел четвёртый, а пятый был подготовлен, но при жизни поэта не вышел (подробнее об этих сборниках см. ВО, комментарии). У Фета опять появляются советчики — Н.Н. Страхов и В.С. Соловьёв. Именно здесь, в предисловии к третьему выпуску «Вечерних огней», Фет излагает свои взгляды на поэзию, на отношения поэта и общества, поэзии и жизни.

Поэтический мир Фета

Вслед за Жуковским и Тютчевым (при всей разнице между их поэтическими декларациями) Фет уже в ранних стихах утверждает невыразимость Божьего мира и внутреннего мира человека в слове.

О, если б без слова
Сказаться душой было можно!

(«Как мошки зарёю...», 1844)*


* Если цитата содержит первую строчку стихотворения, в скобках указывается только год (в ломаных скобках — датировка редакторов издания); если цитируются не первые строки, в скобках приводятся начальная строка стихотворения и дата.

Этот мотив сохранится и в позднем творчестве.
Как беден наш язык! — Хочу и не могу, —
Не передать того ни другу, ни врагу,
Что буйствует в груди прозрачною волною.
(1887)

Не случайно в стихах Фета так много неопределённых местоимений и наречий — они выражают мечты, сны, грёзы лирического героя — самые характерные его состояния.

Я долго стоял неподвижно,
В далёкие звёзды вглядясь, —
Меж теми звездами и мною
Какая-то связь родилась.

Я думал... не помню, что думал;
Я слушал таинственный хор,
И звёзды тихонько дрожали,
И звёзды люблю я с тех пор...
(1843)

Рядом со словами типа: “какая-то”, “куда-то”, “кто-то” часто встречаются в стихах Фета глаголы с отрицательной частицей: “ничего не скажу”, “не встревожу”, “не решусь” (всё это — из стихотворения «Я тебе ничего не скажу...», 1885), “не помню”, “не знаю” и т.п. Важно впечатление (уже современники заговорили об “импрессионизме” поэзии Фета). Как и Жуковский, Фет не столько изображает, сколько передаёт субъективное состояние лирического героя; его чувством окрашен пейзаж, его не до конца внятные ощущения определяют отрывочность, фрагментарность Фетовых стихов.

Ярким солнцем в лесу пламенеет костёр,
И, сжимаясь, трещит можжевельник;
Точно пьяных гигантов столпившийся хор,
Раскрасневшись, шатается ельник...

В этом стихотворении 1859 года с ночью связаны слова “пламенеет”, “ярким солнцем”, “прогрело”, “искры”, а с днём — “скупо”, “лениво”, “мерцающий”, “туман”, “почернеет”; разумеется, речь идёт не о традиционном и общепонятном восприятии природы, а о субъективном, нередко парадоксальном ощущении лирического героя (сходно изображена зимняя ночь в стихотворении «На железной дороге», 1860). При этом повод к стихотворению, тема его объявляются Фетом неважными; Я.П. Полонский вспоминал: “Фет <…> бывало, говорил мне: «К чему искать сюжета для стихов; сюжеты эти на каждом шагу, — брось на стул женское платье или погляди на двух ворон, которые уселись на заборе, вот тебе и сюжеты»” (Полонский. С. 424).

По-видимому, с мимолётностью “отдельных душевных движений, настроений, отттенков чувств” (Бухштаб. С. 76) связана и “безглагольность” некоторых его стихотворений (см. об этом: Гаспаров). Поэт словно отказывается от попытки словом выразить свои ощущения, передать другому свои чувства. Это можно сделать лишь звуком — навеять другому на душу то, что чувствуешь сам.

Поделись живыми снами,
Говори душе моей;
Что не выразишь словами —
Звуком на душу навей.
(1847)

П.И. Чайковский писал о Фете: “Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзии, и смело делает шаг в нашу область <…> Это не просто поэт, а скорее поэт-музыкант, как бы избегающий даже таких тем, которые легко поддаются выражению словом...” (К.Р. Переписка. С. 52). Узнав об этом отзыве, Фет написал своему корреспонденту: “Чайковский <...> как бы подсмотрел то художественное направление, по которому меня постоянно тянуло и про которое покойный Тургенев говаривал, что ждёт от меня стихотворения, в котором окончательный куплет надо будет передавать безмолвным шевелением губ. <...> Меня всегда из определённой области слов тянуло в неопределённую область музыки...” (Там же. С. 300). Музыкальность поэзии Фета заключается не только в том, что многие его стихи положены на музыку, и не только в том, что во многих из них музыка, пение — основная тема, но в самой структуре его стихотворений.

Это прежде всего звукопись.
Зреет рожь под жаркой нивой,
И от нивы и до нивы
Гонит ветер прихотливый
Золотые переливы.
(1859)

Или:

И меняется звуков отдельный удар;
Так ласкательно шепчут струи,
Словно робкие струны воркуют гитар,
Напевая призывы любви.
(«Благовонная ночь, благодатная ночь...», 1887)

Музыкальный ритм создаётся не только звуковыми повторами, но и лексическими.

Нет, не жди ты песни страстной,
Эти звуки — бред неясный,
Томный звон струны;
Но, полны тоскливой муки,
Навевают эти звуки
Ласковые сны.

Звонким роем налетели,
Налетели и запели
В светлой вышине.
Как ребёнок им внимаю,
Что сказалось в них — не знаю,
И не нужно мне.

Поздним летом в окна спальной
Тихо шепчет лист печальный,
Шепчет не слова;
Но под лёгкий шум берёзы
К изголовью, в царство грёзы
Никнет голова.
(1858)

Слова: “звуки”, “налетели”, “шепчет”, повторяясь, создают мелодию стихотворения — тем, в частности, что появляется внутренняя рифма. Можно заметить в стихах Фета и синтаксические повторы — чаще всего в вопросительных или восклицательных предложениях.

Последний звук умолк в лесу глухом,
Последний луч погаснул за горою, —
О, скоро ли в безмолвии ночном,
Прекрасный друг, увижусь я с тобою?
О, скоро ли младенческая речь
В испуг моё изменит ожиданье?
О, скоро ли к груди моей прилечь
Ты поспешишь, вся трепет, вся желанье?

Часто повторяются целые строчки и даже строфы — создаётся кольцевая композиция («Фантазия», «Свеж и душист твой роскошный венок...»), смысл которой не исчерпывается, как мне кажется, романсной интонацией; поэт как бы раскрывает, разворачивает мгновение, останавливает его, показывая громадный смысл одного лишь мига в жизни природы или человека. Так, в стихотворении «Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали...» повторы (“что ты одна — любовь”, “тебя любить, обнять и плакать над тобой”) выражают, кажется, одну мысль: всё, что протекло между двумя встречами, “много лет, томительных и скучных”, не стоят одного мгновения полноты жизни, полноты, вызванной пением женщины (сравнение этого стихотворения с пушкинским «Я помню чудное мгновенье...» см.: ВО. С. 575–576 — статья: Благой Д.Д.  Мир как красота. То же в кн.: Благой Д.Д. Мир как красота. О «Вечерних огнях» А.Фета. М., 1975. С. 64–65).

Не менее оригинален Фет и в метрике; многие его открытия будут подхвачены поэтами XX века. Одним из первых Фет обращается к верлибру.

Чаще всего мне приятно скользить по заливу
Так — забываясь
Под звучную меру весла,
Омочённого пеной шипучей, —
Да смотреть, много ль отъехал
И много ль осталось,
Да не видать ли зарницы?
(«Я люблю многое, близкое сердцу...», 1842)

Очень часты у Фета строфы с чередованием коротких и длинных строк, причём впервые в русской поэзии появляются строфы, где короткий стих предшествует длинному.

    Сад весь в цвету,
    Вечер в огне,
Так освежительно-радостно мне!
    Вот я стою,
    Вот я иду,
Словно таинственной речи я жду.
    Эта заря,
    Эта весна
Так непостижна, зато так ясна!
    Счастья ли полн,
    Плачу ли я,
Ты — благодатная тайна моя.
(1884)

Фет чередует не только разностопные строки, но и написанные разными размерами — анапестом и дактилем («Только в мире и есть, что тенистый...», 1883), ямбом и амфибрахием («Давно в любви отрады мало...», 1891); одним из первых русских поэтов он обращается к дольнику («Свеча нагорела. Портреты в тени...», 1862).

В особенностях рифмовки поэт столь же смелый экспериментатор: рифмует нечётные строки, оставляя чётные без рифмы («Как ясность безоблачной ночи...», 1862), рифмует чётные при нерифмованных нечётных — так называемый “гейневский стих” («Я долго стоял неподвижно...», 1843), рифмует два смежных стиха, оставляя без рифмы следующую пару («Что ты, голубчик, задумчив сидишь...», 1875), даёт часть строф с рифмами, часть — без рифм.

Сады молчат. Унылыми глазами
С унынием в душе гляжу вокруг;
Последний лист размётан под ногами,
Последний лучезарный день потух.
Лишь ты один, со смертью общей споря,
Темно-зелёный тополь, не увял
И, трепеща по-прежнему листами,
О вешних днях лепечешь мне как друг...
(«Тополь», 1859; первая редакция)

Не менее дерзок, смел, непривычен Фет и в лексике своих стихотворений, точнее — в словосочетаниях, им используемых: “душа замирающих скрипок”, “тоскливая тайна” («Весеннее небо глядится...», 1844), “тающая скрипка” («Улыбка томительной скуки...», 1844); “А там за стенами, как чуткий сон легки, // С востока яркого всё шире дни летели...” («Больной», 1855). Эта непривычность остро ощущалась современниками — так, по поводу стихотворения «На двойном стекле узоры...» (1847) О.Сенковский глумливо замечал: “...На стекле мороз чертит узоры, а девушка умна, и г. Фет любит созерцать утомления <...> Я не понимаю связи между любовью и снегом” (цит. по: Бухштаб. С. 82).

Фет никогда не признавал за искусством каких бы то ни было целей, кроме воспевания красоты.

Только песне нужна красота,
Красоте же и песен не надо.
(«Только встречу улыбку твою...», 1873)

Или:

Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно;
Все эти толки меня только к зевоте ведут...
Бросив педантов, бегу с тобой побеседовать, друг мой;
Знаю, что в этих глазах, чёрных и умных глазах,
Больше прекрасного, чем в нескольких стах фолиантах,
Знаю, что сладкую жизнь пью с этих розовых губ.
Только пчела узнаёт в цветке затаённую сладость,
Только художник на всём чует прекрасного след.

(1842)

Отсюда устойчивая тема поэзии Фета: особая роль поэта, великое назначение искусства — воспеть и тем самым сохранить красоту. “Избранный певец” у Фета — служитель красоты, её жрец; с темой поэта связан у Фета мотив полёта, высоты — “одной волной подняться в жизнь иную...” («Одним толчком согнать ладью живую...», 1887), “душа <...> летит, куда несёт крыло...” («Всё, всё моё, что есть и прежде было...», 1887), “...воздушною дорогой — И в вечность улетим” («Майская ночь», 1870). В стихотворении «Псевдопоэту» (1866) программа Фета выражена резко, полемически и художественно последовательно.

Молчи, поникни головою,
Как бы представ на страшный суд,
Когда случайно пред тобою
Любимца муз упомянут!

На рынок! Там кричит желудок,
Там для стоокого слепца
Ценней грошовый твой рассудок
Безумной прихоти певца.

Там сбыт малёванному хламу,
На этой затхлой площади, —
Но к музам, к чистому их храму,
Продажный раб, не подходи!

Влача по прихоти народа
В грязи низкопоклонный стих,
Ты слова гордого свобода
Ни разу сердцем не постиг.

Не возносился богомольно
Ты в ту свежеющую мглу,
Где беззаветно лишь привольно
Свободной песне да орлу.

Пространство истинного поэта — чистый храм муз, “свежеющая мгла”, в которую можно лишь “вознестись”; он свободен, как орёл (вспомним пушкинское: “душа поэта встрепенётся, как пробудившийся орёл”). Словарь для псевдопоэта: “рынок”, “желудок”, “грошовый рассудок”, “малёванный хлам”, “грязь”, “низкопоклонный стих”. Толпа, народ — “стоокий слепец”; служение ему никогда не будет уделом истинного поэта.

И ещё одно выражение стоит отметить — “безумная прихоть певца”. Творчество, по Фету, несознательно, интуитивно; поэт это резко сформулировал в статье «О стихотворениях Ф.Тютчева» (1859): “Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик. Но рядом с подобной дерзостью в душе поэта должно неугасимо гореть чувство меры” (Фет. 2. С. 156). Как видим, дерзость и безумие лирического поэта сдерживается всё же не мыслью, а чувством меры. О бессознательности творчества говорится и в стихах.

...Не знаю сам, что буду
Петь, — но только песня зреет.
(«Я пришёл к тебе с приветом...», 1843)

Эпитет “безумный” часто встречается и в стихах, и в прозе Фета — и всегда с положительным оттенком. Но экстатичность поэзии не исключает, по Фету, а требует зоркости — “зоркости в отношении к красоте” («О стихотворениях Ф.Тютчева»). И в любовных стихотворениях Фета тема красоты — главная.

Кому венец: богине ль красоты
Иль в зеркале её изображенью?
Поэт смущён, когда дивишься ты
Богатому его воображенью.
Не я, мой друг, а Божий мир богат,
В пылинке он лелеет жизнь и множит,
И что один твой выражает взгляд,
Того поэт пересказать не может.
(1865)

В любви поэт находит ту же полноту чувства жизни, что и в природе и в искусстве. Но любовное чувство изображается в стихах Фета так же фрагментарно, отрывочно, неопределённо, как и другие состояния души лирического героя. Миг, мгновение — вот художественное время любовной лирики Фета, причём часто эти мгновения принадлежат воспоминаниям, это — воскрешённое поэтом прошлое («Когда мои мечты за гранью прошлых дней...», 1844).

Не жизни жаль с томительным дыханьем, —
Что жизнь и смерть?
А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идёт, и плачет, уходя.

Литература

Блок Г. Рождение поэта. Повесть о молодости Фета. По неопубликованным материалам. Л., 1924.

Бухштаб Б.Я. А.А. Фет. Очерк жизни и творчества. Л., 1990.

Афанасий Фет. Вечерние огни. М., 1979.

Гаспаров М.Л. Фет безглагольный // Гаспаров М.Л. Избранные статьи. М., 1995.

Дружинин А.В. Повести. Дневник. М., 1986.

Исторический вестник. 1915. Апрель.

Кожинов В.В. О тайнах происхождения Афанасия Фета // Проблемы изучения жизни и творчества А.А. Фета. Курск, 1993. С. 322–328.

К.Р. Избранная переписка. СПб., 1999.

Летопись жизни А.А. Фета // А.А. Фет. Традиции и проблемы изучения. Курск, 1985.

Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Л., 1982.

Полонский Я.П. Мои студенческие воспоминания // Полонский Я.П. Соч.: В 2 т. М., 1986. Т. 2.

Розенблюм Л.М. А.Фет и эстетика “чистого искусства” // Вопросы литературы. 2003. Вып. 2. С. 105–162.

Русские писатели о литературе: В 3 т. Л., 1939. Т. 1.

Садовской Б. Кончина А.А. Фета // Садовской Б. Ледоход. Статьи и заметки. Пгр., 1916. То же: Исторический вестник. 1915. Апрель. С. 147–156 (в журнале напечатана фотография поэта в гробу) (ИВ.)

Садовской Б. А.А. Фет // Садовской Б. Лебединые клики. М., 1990. То же: Садовской Б. Русская камена. М., 1910.

Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1968. Т. 5.

Страхов Н.Н. Несколько слов памяти Фета // Фет А.А. Полное собр. соч. СПб., 1912. Т. 1.

Сухих И.Н. Шеншин и Фет: жизнь и стихи // Фет Афанасий. Стихотворения. СПб, 2001 (Новая «Библиотека поэт»а. Малая серия).

Толстой Л.Н. Переписка с русскими писателями: В 2 т. М., 1978.

Толстой С.Л. Очерки былого. М., 1956.

Фет в переписке с И.П. Борисовым // Литературная мысль. Вып. 1. Пгр., 1923 (ЛМ.)

Фет А. Мои воспоминания (1848–1889). Репринтное воспроизведение издания 1890 г. М., 1992. Ч. 1–2 (МВ.)

Фет А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. М., 2001.

Фет А. Ранние годы моей жизни. Репринтное воспроизведение издания 1893 г. М., 1992.

Фет А.А. Собрание сочинений и писем. Стихотворения и поэмы 1839–1863 гг. СПб., 2002.

Фет А.А. Соч.: В 2 т. Вступительная статья и комментарии А.Е. Тархова. М., 1982.

Шеншина В. А.А. Фет-Шеншин. Поэтическое миросозерцание. М., 1998 (Глава «А.Фет как метафизический поэт» напечатана также в сб. «А.А. Фет. Поэт и мыслитель». М., 1999).

Вопросы и задания для самопроверки

  • Прочтите рассказ А.П. Чехова «В усадьбе». Какое отношение, на ваш взгляд, он имеет к герою нашей лекции? (После того как вы попытаетесь ответить самостоятельно, посмотрите статью И.Н. Сухих — Сухих. С. 27).
  • Сравните раннюю и позднюю редакции стихотворения «Шёпот, робкое дыханье…» (Фет. 2002. С. 198) или стихотворения «Фантазия» (Там же. С. 76), или стихотворения «Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый…» (Там же. С. 88–89).
  • Разберите стихотворение «Жизнь пронеслась без явного следа…». Как проявилась в этом стихотворении близость Фета к тютчевскому поэтическому миру?
  • Какую из указанных в списке работ о Фете вы рекомендовали бы своим ученикам?

Контрольная работа № 1

Для слушателей курсов повышения квалификации «Русская поэзия второй половины XIX века на уроках литературы в 10-м классе»

Уважаемые слушатели курсов повышения квалификации!

Контрольная работа № 1 представляет собой перечень вопросов и заданий. Эта работа подготовлена по материалам трёх первых лекций. Оценка контрольной работы будет производиться по системе “зачёт/незачёт”. Для того чтобы работа была зачтена, необходимо правильно ответить не менее чем на три вопроса.

Пожалуйста, выполните данную контрольную работу и не позднее 15 ноября вышлите её в   Педагогический университет «Первое сентября» по адресу: 121165, Москва, ул. Киевская, д. 24.

Мы просим использовать именно бланк, напечатанный в газете, или его ксерокопию.

Если у вас имеются вопросы по этой работе или по курсу в целом, пожалуйста, запишите их в поле «Комментарий». Вы получите ответы вместе с проверенной контрольной работой.

Фамилия*:

Имя*:

Отчество*:

Идентификатор*: (указан в вашей персональной карточке)

Если вам пока не известен ваш идентификатор, не заполняйте это поле.


* Пожалуйста, заполните эти поля печатными буквами.

Задания

1. Проанализируйте стихотворение Тютчева «День и ночь» — стихотворный размер, лексику, синтаксис, композицию стихотворения; сформулируйте основные мотивы этого стихотворения и его связи с другими стихами поэта.

2. Проанализируйте стихотворение Фета «На заре ты её не буди...» — стихотворный размер, лексику, синтаксис, композицию стихотворения; сформулируйте основные мотивы этого стихотворения и его связи с другими стихами поэта.

3. В качестве задания классу выберите два стихотворения двух поэтов для сравнения; укажите подробно, что вы хотели бы получить в качестве результата работы.

4. В качестве задания выберите одно стихотворение Тютчева или Фета для разбора; дайте план разбора и укажите, что вы хотели бы получить как результат работы.

5. Выберите два-три фрагмента из наиболее подходящих, на ваш взгляд, работ о Тютчеве и Фете для литературоведческого изложения.

6. Сделайте комментированный конспект одной из статей о Тютчеве (Тургенева, Некрасова, Вл. Соловьёва или др.).