Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Литература»Содержание №26/2003

Архив

Персонаж “любого романа”. Ольга Ларина в контексте пушкинского «Онегина»

ГАЛЕРЕЯЕ.П. Самокиш-Судковская. Иллюстрация к «Евгению Онегину». 1900-е гг.

Вячеслав КОШЕЛЕВ,
г. Великий Новгород


Персонаж “любого романа”

Ольга Ларина в контексте пушкинского «Онегина»

Тот импровизированный портрет Ольги, который приводит Пушкин во второй главе «Онегина» (стр. XXIII), кажется характеристикой абсолютно неинтересной девушки — вполне “проходного” персонажа, введённого с чисто “сюжетной” целью: через Ленского и Ольгу нить повествования тянется к действительно неординарному женскому персонажу — к Татьяне. Об Ольге же много сказать как будто и нечего:

Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила,
Глаза как небо голубые,
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, лёгкой стан,
Всё в Ольге... но любой роман
Возьмите и найдёте верно
Её портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно...
(VI, 41)

Перед нами расхожий, вполне традиционный облик “русской красавицы”, вполне соответствующий сентиментально-романтическому шаблону героини произведений конца XVIII — начала XIX столетия. Н.Л. Бродский в своём комментарии к роману обращает внимание на то, что Пушкин здесь сосредоточивается именно на “наружности” Ольги, которую передаёт “деталями, слишком общими, лишёнными индивидуализации”: “Бедный внутренним содержанием, портрет Ольги не требовал углублённого раскрытия”1. В.В. Набоков фактически соглашается с этим утверждением, определяя описание внешности Ольги как набор “трафаретных риторических фигур аналогичных описаний в европейском романе того времени с речитативом перечислений, разрешающихся восторженным «всё...»”, и приводя ряд примеров из романов Ж. де Сталь «Дельфина», Ш.Нодье «Жан Сбогар», О.Бальзака «Тридцатилетняя женщина», а заодно из поэзии Э.Марвелла, А.Рамзея, П.Д. Экушара-Лебрена и А.Пирона2. Ю.М. Лотман добавляет к этому перечню русские “образцы”: «Роман и Ольга» А.А. Бестужева, повести Н.М. Карамзина “Бедная Лиза», «Рыцарь нашего времени», «Прекрасная царевна и щастливой карла» и тому подобное3.

Словом, не случайно уже в черновой рукописи «Онегина» Пушкин предпочёл оттолкнуться от “надоевшего” шаблона и декларировал принципиально новый подход:

И новый карандаш беру,
Чтоб описать её сестру.
(VI, 289; выделено мной. —
В.К.)

Между тем из сохранившихся черновиков «Онегина» видно, что в первоначальном замысле повествования о “похождениях” героя (которые должны были совершаться “в роде Дон Жуана”) вовсе не было места для какой бы то ни было “сестры” возлюбленной его героя. Рисуя предмет любовных воздыханий Ленского в строфах, позднее получивших номера с XX по XXIII (второй главы), Пушкин в рабочей тетради ПД № 834 на листах 34–35 последовательно прописал более обширный набросок характера женщины, которой надлежало связать судьбу с личностью страдающего “хандрой” Онегина. Она уже получила имя Ольги, но начальная характеристика её в чём-то напоминает характер Татьяны. Облику романтической красавицы, начертанному в XXIII строфе, предшествовали две строфы, перекочевавшие позднее и в первый беловой автограф и уже в нём зачёркнутые. В первой из этих отвергнутых строф содержался намёк на возможное трагическое будущее героини:

Кто ж та была, которой очи
Он, без искусства, привлекал,
Которой он и дни и ночи,
И думы сердца посвящал
Меньшая дочь — соседей бедных —
Вдали веселий, связей вредных
Невинной прелести полна
В глазах родителей она
Цвела, как ландыш потаенный —
Незнаемый в траве глухой
Ни мотыльками, ни пчелой —
И, может быть, уж обреченный
Питомец утренней росы
Слепому [острию] косы.
(VI, 287)

Ольгу в окончательной редакции романа в стихах невозможно сравнить с “ландышем потаённым”: в ней изначально нет ничего “потаённого”. В.В. Набоков, комментируя финал этой, зачёркнутой в окончательной редакции строфы, заметил: “Интересно, была ли Ольгина судьба, о которой все мы теперь знаем, столь очевидна для Пушкина в тот момент <…> Я думаю, что тогда Ольга была ещё составлена из двух лиц — Ольги и Татьяны — и являлась единственной дочерью, которую (с неизбежными литературными последствиями) должен был совратить негодяй Онегин. В этом наборе вариантов мы наблюдаем процесс биологической дифференциации”4. С этой гипотезой о первоначальном замысле романного сюжета, кажется, стоит согласиться: подобный “ход” весьма вписывался в повествование “в роде Дон Жуана”5.

Затем в черновой рукописи следует строфа, повествующая о первоначальном воспитании Ольги; показательно, что, переписав её в беловую рукопись, Пушкин пробовал “приспособить” её для характеристики Татьяны:

Ни дура Английской породы,
Ни своенравная Мамзель
(В России по уставам [моды]
Необходимые досель)
Не баловали Ольги милой.
Фадеевна рукою — хилой
Её качала колыбель,
Стлала ей детскую постель,
Помилуй мя, читать учила,
Гуляла с нею, средь ночей
Бову рассказывала <ей>,
Она ж за Ольгою ходила
По утру наливала чай
И баловала невзначай. (VI, 287–288)

Показательно, что в беловом автографе в составе этой строфы находилось и указание на внешность героини: “Чесала золото кудрей” (VI, 566). “Перерабатывая” строфу для характеристики Татьяны, Пушкин переменил “золото кудрей” на “шёлк её кудрей”: судя по варианту черновой рукописи, поэт представлял Татьяну внешне похожей на Ольгу с одним различием:

[Вы можете, друзья мои,
Её лицо представить сами,
Но только с чёрными глазами.]

(VI, 290; ПД 834, л. 35 об.)

То есть идея вывести не одну возлюбленную (предполагавшуюся, вероятно, в качестве предмета любовного соперничества Онегина и Ленского), а двух сестёр пришла к Пушкину уже в процессе работы над словесным оформлением второй главы «Онегина». В сущности, это была идея совершенно новая для подобного “любовного” романа: до Пушкина антиномия двух сестёр не очень ещё в нём развивалась.

Два — по Далю — “второе счётное число, один с одним, пара, чета, дружка”; это число “выражает удвоение, двойственность”. Эта “двойственность” может быть различна: Даль же различает понятия двоичный, двойственный и двоякий (к последнему понятию приводится синоним двуразличный). Само представление о двух сёстрах — то есть о кровных родственницах — провоцирует восстановление препозиции сходства (по типу: “двое из ларца, одинаковых с лица”). Но Пушкин предпочитает бинарную оппозицию по типу того, когда у одного гоголевского Ивана голова “похожа на редьку хвостом вниз”, а у другого — “на редьку хвостом вверх”.

Эта бинарная антиномия закреплена уже в деталях первоначального описания первой из выведенных в романе сестёр. Ольга “всегда скромна, всегда послушна” — первый же поступок Татьяны (её письмо к Онегину) свидетельствует о противоположных чертах её характера. Ольга “всегда как утро весела” — Татьяна, как правило, “грустна”. Ольга “простодушна” — Татьяна, напротив, изначально демонстрирует сложную душевную организацию. И так далее.

То же — и во внешности. Ольга, соответственно пушкинским представлениям, светлая: “глаза как небо голубые”, “локоны льняные”. Татьяна — тёмная, “с чёрными глазами”. Отметим, что в окончательной редакции романа внешность Татьяны не описывается вовсе, но в нашем представлении она выступает антиподом младшей сестры, и, соответственно, представление читателя о её внешности конструируется “от противного” по отношению к Ольге.

Татьяна — “бледна” — это её обычное состояние. Ольга румяна: “Авроры северной алей” (VI, 106). С этой точки зрения младшая сестра, кажется, ближе к простому народу, чем Татьяна: “...свежий цвет лица и румянец во всю щёку — первое условие красоты по простонародным понятиям” (Н.Г. Чернышевский)6. Именно по поводу Ольгиного “румянца” и разворачивается первая выведенная в романе “полемика” между Онегиным и Ленским.

Онегин и Ленский возвращаются домой после первого посещения дома Лариных; Онегин удивляется, почему из двух сестёр его приятель выбрал “меньшую”:

— А что? — “Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне”.
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.
(VI, 53)

Любопытно, что Набоков комментирует реплику Онегина как несомненную похвалу Ольгиной красоте: “Старое значение слова «красна» — «красива», и я понимаю выражение «она красна лицом», как «у неё красивое лицо», а не как утверждение, что «у неё красное лицо». «Красное лицо» свидетельствовало бы о грубом румянце невоздержанности, высоком кровяном давлении, злости, чувстве стыда и так далее, что абсолютно не соответствовало бы образу розоволикой Памелы или мадонны, который имеет в виду Онегин. И без того он здесь довольно груб <…> Мой выбор этого значения обусловлен и сравнением с луной, которая предстаёт здесь прекрасной сферой («круглой и белоликой»), воспеваемой поэтами <…> Естественно, эта лирически обобщённая луна не окрашена никаким цветом; как бы то ни было, сравнение красного лица с красной луной вызывало бы у читателя ассоциации с цветом помидора, а не розы”7.

Но ведь Ленский явно обиделся на эту онегинскую реплику: выходит, что он не понял комплимента... И почему в таком случае Онегин оказывает предпочтение “некрасивой” Татьяне перед “прекрасной” Ольгой?

В черновой и беловых рукописях третьей главы между тем нет никакой “глупой луны”. В беловых рукописях приведены даже два варианта этого краткого диалога двух приятелей по поводу Ольгиной красоты. В первом варианте дан показательный “сухой” ответ Ленского:

В чертах у Ольги мысли нет.
Как в Рафаелевой Мадоне,
Румянец да невинный взор
Мне надоели с давних пор. —
— Всяк молится своей иконе, —
Владимир сухо отвечал,
И наш Онегин замолчал.
(VI, 575)

Во втором варианте показательна “литературная” отсылка:

В чертах у Ольги мысли нет,
Как у Рафаеля в Мадоне.
Поверь — невинность это вздор
А приторной Памелы взор
Мне надоел и в Ричардсоне, —
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.
(VI, 575)

Кроме попытки заменить “глупую луну”, бросаются в глаза два существенных различия в семантике обоих вариантов и окончательной редакции. Во-первых, Онегин ведёт речь не об отсутствии “жизни” в чертах лица возлюбленной Ленского, а об отсутствии “мысли”. Во-вторых, в сравнении с “Мадонной” речь идёт не о какой-то конкретной картине А.Ван-Дейка (единственное полотно такого рода, которое Пушкин мог видеть, — «Мадонна с куропатками» — почему-то представлялось Н.Л. Бродскому “слащавым” и “сентиментальным”8). Почему-то пушкинский Онегин не хочет оценить красоту Мадонны как таковой: вариантом к “Вандиковой Мадоне” возникают и “Рафаэлева”, и “Перуджинова” (VI, 575).

Примечания

1 Бродский Н.Л. «Евгений Онегин». Роман А.С. Пушкина. Пособие для учителей. 4-е изд. М., 1957. С. 161.

2 Набоков В. Комментарий к роману А.С. Пушкина «Евгений Онегин» / Пер. с англ. СПб., 1998. С. 255–257.

3 Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. Л., 1980. С. 196.

4 Набоков В. Комментарий... С. 253.

5 См.: Кошелев В.А. «Онегина» воздушная громада... СПб., 1999. С. 7–29.

6 Чернышевский Н.Г. Эстетические отношения искусства к действительности // Собр. соч.: В 5 т. М., 1974. Т. 4. С. 11.

7 Набоков В. Комментарий... С. 291–292.

8 Бродский Н.Л. «Евгений Онегин»... С. 181.